способ разделаться с ненавистным союзом есть преступление, на
которое, к счастию человечества, способны очень немногие относительно всего
числа несчастливых супругов. Далее, выходя из всякого терпения, люди, при
какой-нибудь доле благоразумия, предпочитают то, что, по господствующим
понятиям, хотя и составляет позор, но при всем том дает людям какой-нибудь
призрак семейного счастия: у нас все более и более распространяется
безбрачное сожительство поневоле. Люди эти несут некоторое тяжкое отчуждение
и, страдая от него, конечно не благословляют и никогда не благословят тех,
кого они считают виновниками своих несчастий, то есть защитников
тягостнейших и невыносимых условий нерасторжимого брака при несходстве нрава
и характеров.
Понятно, что когда, при таких обстоятельствах, обществу стало известно,
что брачный вопрос, поднятый в синоде по почину бывшего об. - прок. гр.
Толстого, лица светского чина, "потерпел полнейшее фиаско" по неподатливости
лиц чина духовного, то это не содействовало притуплению чувства раздражения,
питаемого многими против епископов, но, напротив, рожон, против которого
решились прать представители церкви, еще более обострился. Послышались речи
памятные и страшные, которые можно извинить только тем состоянием ужасной
намученности, от которой впадали в отчаяние люди, потерявшие в этом "фиаско"
всякую надежду поправит свою несчастную жизнь. Говорили: "Наши епископы
верно, сами хотят доводить нас до клятвопреступиичества и даже до
преступлений еще более тяжких! Пусть же будет так, но тогда мы знать не
хотим этой церкви, у которой такие жестокие предстоятели".
И было это раздраженное, но неосновательное слово так внятно и так
жестоко, что оно, кажется, должно бы проникнуть и за те высокие стены,
которыми ограждали себя неподатливые устроители этого фиаско. И было бы
непонятно и ужасно, как этот стон не тревожил их сна и не вредил их
аппетиту, если бы... _если бы они могли поступить иначе_. Но дело именно
таково, что при данном ему направлении они, _как люди духовного чина_, не
могли поступить иначе: они не могли руководиться ни чувствами, ни логикою
явлений, которые решительно становят нас на сторону лиц, считающих пересмотр
и реформу брачного вопроса в России настоятельно необходимыми. Их действиями
правила и должна была править логика иных начал, от которых они не могли и
не могут вступить своею властию. Но общество наше, или вовсе не знающее
церковной истории, или знающее ее только по учебникам, одобренным св.
синодом, никаких подобных вопросов не может здраво обсуждать, а умеет только
раздражаться. Оно _так воспитано_.
Но здесь не место разбирать интереснейший и самый животрепещущий
брачный вопрос, с непостижимым и, можно сказать, предосудительным
равнодушием оставляемый нынче без внимания нашей печатью. {Очень
замечательно, что печать довольно усердно и довольно основательно трогала
этот вопрос, когда он совсем не циркулировал в правительственных сферах (см.
статьи г. Филиппова в "Современнике") ; но когда вопрос поступил на очередь
и подлежал решению, печать не оказала ему сравнительно самой малой доли того
внимания, на которое надлежало бы, кажется, рассчитывать в интересах
общества. Потеря от этого для общества произошла большая. Конечно, нет
никакого основания думать, что даже сама
которое, к счастию человечества, способны очень немногие относительно всего
числа несчастливых супругов. Далее, выходя из всякого терпения, люди, при
какой-нибудь доле благоразумия, предпочитают то, что, по господствующим
понятиям, хотя и составляет позор, но при всем том дает людям какой-нибудь
призрак семейного счастия: у нас все более и более распространяется
безбрачное сожительство поневоле. Люди эти несут некоторое тяжкое отчуждение
и, страдая от него, конечно не благословляют и никогда не благословят тех,
кого они считают виновниками своих несчастий, то есть защитников
тягостнейших и невыносимых условий нерасторжимого брака при несходстве нрава
и характеров.
Понятно, что когда, при таких обстоятельствах, обществу стало известно,
что брачный вопрос, поднятый в синоде по почину бывшего об. - прок. гр.
Толстого, лица светского чина, "потерпел полнейшее фиаско" по неподатливости
лиц чина духовного, то это не содействовало притуплению чувства раздражения,
питаемого многими против епископов, но, напротив, рожон, против которого
решились прать представители церкви, еще более обострился. Послышались речи
памятные и страшные, которые можно извинить только тем состоянием ужасной
намученности, от которой впадали в отчаяние люди, потерявшие в этом "фиаско"
всякую надежду поправит свою несчастную жизнь. Говорили: "Наши епископы
верно, сами хотят доводить нас до клятвопреступиичества и даже до
преступлений еще более тяжких! Пусть же будет так, но тогда мы знать не
хотим этой церкви, у которой такие жестокие предстоятели".
И было это раздраженное, но неосновательное слово так внятно и так
жестоко, что оно, кажется, должно бы проникнуть и за те высокие стены,
которыми ограждали себя неподатливые устроители этого фиаско. И было бы
непонятно и ужасно, как этот стон не тревожил их сна и не вредил их
аппетиту, если бы... _если бы они могли поступить иначе_. Но дело именно
таково, что при данном ему направлении они, _как люди духовного чина_, не
могли поступить иначе: они не могли руководиться ни чувствами, ни логикою
явлений, которые решительно становят нас на сторону лиц, считающих пересмотр
и реформу брачного вопроса в России настоятельно необходимыми. Их действиями
правила и должна была править логика иных начал, от которых они не могли и
не могут вступить своею властию. Но общество наше, или вовсе не знающее
церковной истории, или знающее ее только по учебникам, одобренным св.
синодом, никаких подобных вопросов не может здраво обсуждать, а умеет только
раздражаться. Оно _так воспитано_.
Но здесь не место разбирать интереснейший и самый животрепещущий
брачный вопрос, с непостижимым и, можно сказать, предосудительным
равнодушием оставляемый нынче без внимания нашей печатью. {Очень
замечательно, что печать довольно усердно и довольно основательно трогала
этот вопрос, когда он совсем не циркулировал в правительственных сферах (см.
статьи г. Филиппова в "Современнике") ; но когда вопрос поступил на очередь
и подлежал решению, печать не оказала ему сравнительно самой малой доли того
внимания, на которое надлежало бы, кажется, рассчитывать в интересах
общества. Потеря от этого для общества произошла большая. Конечно, нет
никакого основания думать, что даже сама