попрошайством, которое
вдобавок обратил в промысел: что выпрашивал, то не довозил до дому, а
переводил в кабаке на вино.
Узнав об этом, Т. прекратил отпуск дьячку яровой соломы, и когда тот
опять стал докучать и попал под руку во время крайней досады, причиненной
прорвою мельничной плотины, то Т. прогнал его не совсем вежливо и, по былой
дворянской распущенности, не прядал этому особенного значения. Велика ли
важность велеть людям вытолкать пьяного дьячка из дому? Но дьячок был на сей
раз с амбициею: он почел причиненную ему обиду за важнее и отметил за себя
знатно и чисто по-дьячковски.
Неделю или две спустя после этого домашнего события в селе X-х Т.
получил от домашнего секретаря покойного еп. Поликарпа приглашение
немедленно пожаловать в город к владыке по самому важному делу.
Таинственное дело это был донос, присланный обиженным дьячком, на
незаконность брака Т-ых, повенчанных в недозволенной степени родства.
Еп. Поликарп вызвал Т-ва только для того, чтобы сообщить ему об этом
неприятном событии, которого архиерей никак не мог оставить без последствий,
и рекомендовал Т-ву по дружбе спешить в Петербург, где назвал дельца,
способного уложить все дело о расторжении брака "под сукно, до умертвия".
Т. запасся знатною и, по его соображениям, достаточною для
удовлетворения дельца суммою, простился с детьми и с опечаленною женою и
прикатил в Петербург.
Я его постоянно видел у себя в эту пору и знаю все перипетии дела до
мельчайших подробностей. Оно началось, как говорят, "с удавки". Хорошо
аттестованный преосвященным Поликарпом делец даже и состоятельному Т-ву
приходился не под силу. Не за то, чтобы опровергнуть донос и утвердить брак
двоюродного брата с сестрою, а только за то, "чтобы уложить дело до
умертвкя", он, не обинуясь, запросил русскую сказочную цену "до полцарства"
и ни о чем меньшем не хотел и разговаривать. "Полцарства" - это был его
прификс.
Дело это происходило лет двадцать пять - двадцать шесть тому назад, и
учреждение, от которого оно зависело, было не в нынешнем составе; но,
однако, уже и тогда в нем появлялись новые отважные люди, заменившие
старинных подьячих, бравших "помельче да почаще". Преосвященный Поликарп,
конечно, и не знал этого нового типа облагороженных взяточников, перед
которыми прежние "хапунцы аки бы кроткие агнцы". Притом же делец стоял на
почве законности и, стало быть, мог никого не бояться. Что было делать?
"Отдать до полцарства", как он просил с остроумною шутливостью, конечно было
жалко, да и жирно. Это составляло тысяч около тридцати. Но остановиться на
одних переговорах и не дать этих денег значило явно погубить дело самым
решительным и притом безотлагательным способом. Делец слыл за человека
сколько смелого и ловкого, столько же корыстолюбивого, злого и мстительного.
Все это Т-в соображал и обсуждал, бродя целых три месяца в Петербурге,
между тем как в О дело его было уже решено как нельзя для него хуже.
Думал, думал бедный Т-в и, наконец, истерзанный мучениями жены и
раздраженный тоскою и огромными упущениями по хозяйству, решился дать
алчному чиновнику "до полцарства". Но как такой наличной суммы у помещика в
руках не было и реализовать ее тогда было еще труднее, чем нынче, делец же
был, разумеется, человек осторожный и не шел ни на каки
вдобавок обратил в промысел: что выпрашивал, то не довозил до дому, а
переводил в кабаке на вино.
Узнав об этом, Т. прекратил отпуск дьячку яровой соломы, и когда тот
опять стал докучать и попал под руку во время крайней досады, причиненной
прорвою мельничной плотины, то Т. прогнал его не совсем вежливо и, по былой
дворянской распущенности, не прядал этому особенного значения. Велика ли
важность велеть людям вытолкать пьяного дьячка из дому? Но дьячок был на сей
раз с амбициею: он почел причиненную ему обиду за важнее и отметил за себя
знатно и чисто по-дьячковски.
Неделю или две спустя после этого домашнего события в селе X-х Т.
получил от домашнего секретаря покойного еп. Поликарпа приглашение
немедленно пожаловать в город к владыке по самому важному делу.
Таинственное дело это был донос, присланный обиженным дьячком, на
незаконность брака Т-ых, повенчанных в недозволенной степени родства.
Еп. Поликарп вызвал Т-ва только для того, чтобы сообщить ему об этом
неприятном событии, которого архиерей никак не мог оставить без последствий,
и рекомендовал Т-ву по дружбе спешить в Петербург, где назвал дельца,
способного уложить все дело о расторжении брака "под сукно, до умертвия".
Т. запасся знатною и, по его соображениям, достаточною для
удовлетворения дельца суммою, простился с детьми и с опечаленною женою и
прикатил в Петербург.
Я его постоянно видел у себя в эту пору и знаю все перипетии дела до
мельчайших подробностей. Оно началось, как говорят, "с удавки". Хорошо
аттестованный преосвященным Поликарпом делец даже и состоятельному Т-ву
приходился не под силу. Не за то, чтобы опровергнуть донос и утвердить брак
двоюродного брата с сестрою, а только за то, "чтобы уложить дело до
умертвкя", он, не обинуясь, запросил русскую сказочную цену "до полцарства"
и ни о чем меньшем не хотел и разговаривать. "Полцарства" - это был его
прификс.
Дело это происходило лет двадцать пять - двадцать шесть тому назад, и
учреждение, от которого оно зависело, было не в нынешнем составе; но,
однако, уже и тогда в нем появлялись новые отважные люди, заменившие
старинных подьячих, бравших "помельче да почаще". Преосвященный Поликарп,
конечно, и не знал этого нового типа облагороженных взяточников, перед
которыми прежние "хапунцы аки бы кроткие агнцы". Притом же делец стоял на
почве законности и, стало быть, мог никого не бояться. Что было делать?
"Отдать до полцарства", как он просил с остроумною шутливостью, конечно было
жалко, да и жирно. Это составляло тысяч около тридцати. Но остановиться на
одних переговорах и не дать этих денег значило явно погубить дело самым
решительным и притом безотлагательным способом. Делец слыл за человека
сколько смелого и ловкого, столько же корыстолюбивого, злого и мстительного.
Все это Т-в соображал и обсуждал, бродя целых три месяца в Петербурге,
между тем как в О дело его было уже решено как нельзя для него хуже.
Думал, думал бедный Т-в и, наконец, истерзанный мучениями жены и
раздраженный тоскою и огромными упущениями по хозяйству, решился дать
алчному чиновнику "до полцарства". Но как такой наличной суммы у помещика в
руках не было и реализовать ее тогда было еще труднее, чем нынче, делец же
был, разумеется, человек осторожный и не шел ни на каки