орых всегда все было в исправности:
чистота, порядок, книжный обиход, утварь и ризница - словом, все благолепие
в велелепии. А в селе, где жил сам N., "храм сиял", при нем два штата и
ежедневное служение, которое измученные г-ном N. священнослужители называют
"бесчеловечным", оттого что при нем не присутствовало _ни одного человека_.
Таков был устав благочестивого владельца, которому, конечно, не смел и
подумать возражать вполне от него зависимый причт духовенства.
К лицам белого духовенства N. был строг до немилосердия и докучлив
более, чем покойный Андрей Николаевич Муравьев, которого, как известно,
звали в шутку то "несостоявшимся обер-прокурором", то "генерал-инспектором
пономарства". Впрочем, при огромном их сходстве по ревности к храму и по
лютости к храмовым служителям, они совсем не похожи друг на друга в том
отношении, что покойный Андрей Николаевич был знаток церковных уставов и
порядков и мог в них наставить иного настоятеля, а у г. N. такого знания не
было. Кроме познаний в химии и гомеопатических делениях освященных твердых
тел и жидкостей, он во всем церковном уставе был человек темный, и оттого у
него не было той решительности и смелости, которыми был одержим А. Н.
Муравьев, дерзавший произносить осуждение не только священникам и
священноинокам, но далее преосвященнейшим владыкам и всему их святейшему
собору. N. не был повинен в таких знаниях, но зато он не виноват и в
продерзостях, за кои А. Н. Муравьев, вероятно, порядком посудится с
обработанными им чернецами. {До чего покойный Андр. Ник. Муравьев негодовал
на высших представителей церкви, могут знать только те, кто видал его в
последний год его жизни, когда он контрировал, бог весть из-за чего, с
митрополитом Арсением. Раздражение против сего владыки приводило Андрея
Николаевича в состояние величественного пафоса, в котором он даже
пророчествовал, предсказывая, какою смертию будут вскоре скончаваться не
нравившиеся ему синодальные члены и обер-прокурор граф. Дм. А. Толстой. Но
предусмотрительный митрополит Арсений, до которого, вероятно, доходили
отголоски этого пророчества, повел дело так тонко, что пережил Андрея
Николаевича и успел ему хоть мертвому сделать самую чувствительную
неприятность: он затруднил его вынос и погребение в Андреевской церкви и
чуть не успел совсем лишить его права почивать под сводами храма. Остальные
пророчества, которых я был слушателем, тоже не все исполнились. Но если он
неверно пророчествовал, то вознаградил это удивительною законченностью
своего собственного жизненного пути. Целую жизнь инспектируя
священнодействия, он умер в этих же самых занятиях. Накануне смерти он
пожелал особорозаться. Таинство это, во главе других лиц, совершал Филарет
(Филаретов), бывший викарий умансккй, а после епархиальный архиерей рижский.
Больной во время соборования был уже так слаб, что не подавал голоса. Но
когда служба была окончена и архиерей стал разоблачаться, умирающий, ко
всеобщему удивлению, совсем неожиданно произнес:
- Благодарю: таинство совершено по чину.
Таковы были его последние слова на земле.
Этою как нельзя более отвечающею всегдашнему его настроению фразою
Муравьев окончил свою генерал-инспекторскую службу русской церкви и доказал,
что он был один из редких, типических, последовательных
чистота, порядок, книжный обиход, утварь и ризница - словом, все благолепие
в велелепии. А в селе, где жил сам N., "храм сиял", при нем два штата и
ежедневное служение, которое измученные г-ном N. священнослужители называют
"бесчеловечным", оттого что при нем не присутствовало _ни одного человека_.
Таков был устав благочестивого владельца, которому, конечно, не смел и
подумать возражать вполне от него зависимый причт духовенства.
К лицам белого духовенства N. был строг до немилосердия и докучлив
более, чем покойный Андрей Николаевич Муравьев, которого, как известно,
звали в шутку то "несостоявшимся обер-прокурором", то "генерал-инспектором
пономарства". Впрочем, при огромном их сходстве по ревности к храму и по
лютости к храмовым служителям, они совсем не похожи друг на друга в том
отношении, что покойный Андрей Николаевич был знаток церковных уставов и
порядков и мог в них наставить иного настоятеля, а у г. N. такого знания не
было. Кроме познаний в химии и гомеопатических делениях освященных твердых
тел и жидкостей, он во всем церковном уставе был человек темный, и оттого у
него не было той решительности и смелости, которыми был одержим А. Н.
Муравьев, дерзавший произносить осуждение не только священникам и
священноинокам, но далее преосвященнейшим владыкам и всему их святейшему
собору. N. не был повинен в таких знаниях, но зато он не виноват и в
продерзостях, за кои А. Н. Муравьев, вероятно, порядком посудится с
обработанными им чернецами. {До чего покойный Андр. Ник. Муравьев негодовал
на высших представителей церкви, могут знать только те, кто видал его в
последний год его жизни, когда он контрировал, бог весть из-за чего, с
митрополитом Арсением. Раздражение против сего владыки приводило Андрея
Николаевича в состояние величественного пафоса, в котором он даже
пророчествовал, предсказывая, какою смертию будут вскоре скончаваться не
нравившиеся ему синодальные члены и обер-прокурор граф. Дм. А. Толстой. Но
предусмотрительный митрополит Арсений, до которого, вероятно, доходили
отголоски этого пророчества, повел дело так тонко, что пережил Андрея
Николаевича и успел ему хоть мертвому сделать самую чувствительную
неприятность: он затруднил его вынос и погребение в Андреевской церкви и
чуть не успел совсем лишить его права почивать под сводами храма. Остальные
пророчества, которых я был слушателем, тоже не все исполнились. Но если он
неверно пророчествовал, то вознаградил это удивительною законченностью
своего собственного жизненного пути. Целую жизнь инспектируя
священнодействия, он умер в этих же самых занятиях. Накануне смерти он
пожелал особорозаться. Таинство это, во главе других лиц, совершал Филарет
(Филаретов), бывший викарий умансккй, а после епархиальный архиерей рижский.
Больной во время соборования был уже так слаб, что не подавал голоса. Но
когда служба была окончена и архиерей стал разоблачаться, умирающий, ко
всеобщему удивлению, совсем неожиданно произнес:
- Благодарю: таинство совершено по чину.
Таковы были его последние слова на земле.
Этою как нельзя более отвечающею всегдашнему его настроению фразою
Муравьев окончил свою генерал-инспекторскую службу русской церкви и доказал,
что он был один из редких, типических, последовательных