ие архиерея было во
всех отношениях удобно и приятно для благочестивого хозяина. Загодя еще об
этом было возвещено местным причтам, которые сейчас же и взялись за "божие
дело", то есть начали тщательно перетирать все вещи в храме и мыть стекла, а
сам N. в это время блаженствовал за хлопотами по приготовлению помещения для
владыки. Ему, разумеется, устраивали покои в доме, а во флигелях - для его
свиты, которая у прежних здешних архиереев всегда была очень обширна. В
покои владыки наставили икон и наслали перед ними ковров, чтобы его
преосвященству "не грубо было кланяться", а в свитских покоях, во флигеле,
учредили "столы", так чтобы все, могущее здесь произойти, произошло
_скромно_. N. был уверен, что, когда здесь вся челядь будет питаться, он с
владыкою поведет целонощную Никодимову беседу и сподобится сам прочесть его
высокопреосвященству полунощницу.
Затем оставалось только ждать этой радости, и притом недолго: около
Петрова дня, в самую веселую сельскую пору уборки покосов, в "пустынку"
прискакал за десять верст выставленный N. нарочный с известием, что владыка
едет.
"ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ"
N. тотчас же сел в экипаж и поскакал навстречу "дорогому гостю".
Помещик выехал один, потому что не считал удобным представлять владыке
детей на дороге, и к тому же он не знал, "как его преосвященство с ним
обойдется". После происшествия "с владычным зонтиком" N. несколько
сомневался насчет владыки, и сомневался даже до такой степени, что не был
уверен, удостоит ли владыка пересадить его к себе в карету, как это делали
все его предшественники, или же оставит его скакать по-полицмейстерски,
спереди или сзади. Это и в самом деле могло серьезно озабочивать N., потому
что он очень любил почет, и все прежние п-ские владыки обыкновенно сажали
его с собою в карету. Отчего же было его этим не утешить, особенно после
такой _двусмысленной_ истории с "владычным зонтиком", которую человек более
решительный назвал бы просто "владычным нигилизмом"?
И вот, с небольшим через полчаса, на пологом косогоре, далеко видном с
верхнего этажа дома, показался быстро несшийся столб пыли, а в нем
архиерейский поезд, который, однако, оказался очень малым. К храму
подскакали только троечные дрожки, в которых сидел несколько недовольный или
смущенный N., a в карете очень простой старичок с добродушным лицом, в
черном клобучке, за ним же, в заднем кабриолете за каретою, человек, который
один и составлял _всю свиту_ архиерея. Это, между прочим, было одною из
причин заметного на лице хозяина смущения. N. не привык к такой простоте и
считал ее новым признаком всюду проникающего нигилизма, который мог иметь
дурное влияние не только на крестьян, но и на детей владельца и на самое
духовенство. К тому же эта столь желанная и столь благодетельная для бедного
сельского духовенства простота оставляла без употребления многое из
приготовленного к угощению предполагаемой обширной компании и портила весь
эффект встречи. Даже и "исполлаети деспота" некому было грянуть при входе
владыки. Как хотите судите, а добрый православист не мог оставаться спокоен
и доволен, видя такое "разорение отеческого обычая".
Но, кроме того, N. имел еще сугубое огорчение в том, что владыка не
только не посадил его в карету, а далее "уязвил его" за усердие. А именно,
он просто раскланялся с
всех отношениях удобно и приятно для благочестивого хозяина. Загодя еще об
этом было возвещено местным причтам, которые сейчас же и взялись за "божие
дело", то есть начали тщательно перетирать все вещи в храме и мыть стекла, а
сам N. в это время блаженствовал за хлопотами по приготовлению помещения для
владыки. Ему, разумеется, устраивали покои в доме, а во флигелях - для его
свиты, которая у прежних здешних архиереев всегда была очень обширна. В
покои владыки наставили икон и наслали перед ними ковров, чтобы его
преосвященству "не грубо было кланяться", а в свитских покоях, во флигеле,
учредили "столы", так чтобы все, могущее здесь произойти, произошло
_скромно_. N. был уверен, что, когда здесь вся челядь будет питаться, он с
владыкою поведет целонощную Никодимову беседу и сподобится сам прочесть его
высокопреосвященству полунощницу.
Затем оставалось только ждать этой радости, и притом недолго: около
Петрова дня, в самую веселую сельскую пору уборки покосов, в "пустынку"
прискакал за десять верст выставленный N. нарочный с известием, что владыка
едет.
"ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ"
N. тотчас же сел в экипаж и поскакал навстречу "дорогому гостю".
Помещик выехал один, потому что не считал удобным представлять владыке
детей на дороге, и к тому же он не знал, "как его преосвященство с ним
обойдется". После происшествия "с владычным зонтиком" N. несколько
сомневался насчет владыки, и сомневался даже до такой степени, что не был
уверен, удостоит ли владыка пересадить его к себе в карету, как это делали
все его предшественники, или же оставит его скакать по-полицмейстерски,
спереди или сзади. Это и в самом деле могло серьезно озабочивать N., потому
что он очень любил почет, и все прежние п-ские владыки обыкновенно сажали
его с собою в карету. Отчего же было его этим не утешить, особенно после
такой _двусмысленной_ истории с "владычным зонтиком", которую человек более
решительный назвал бы просто "владычным нигилизмом"?
И вот, с небольшим через полчаса, на пологом косогоре, далеко видном с
верхнего этажа дома, показался быстро несшийся столб пыли, а в нем
архиерейский поезд, который, однако, оказался очень малым. К храму
подскакали только троечные дрожки, в которых сидел несколько недовольный или
смущенный N., a в карете очень простой старичок с добродушным лицом, в
черном клобучке, за ним же, в заднем кабриолете за каретою, человек, который
один и составлял _всю свиту_ архиерея. Это, между прочим, было одною из
причин заметного на лице хозяина смущения. N. не привык к такой простоте и
считал ее новым признаком всюду проникающего нигилизма, который мог иметь
дурное влияние не только на крестьян, но и на детей владельца и на самое
духовенство. К тому же эта столь желанная и столь благодетельная для бедного
сельского духовенства простота оставляла без употребления многое из
приготовленного к угощению предполагаемой обширной компании и портила весь
эффект встречи. Даже и "исполлаети деспота" некому было грянуть при входе
владыки. Как хотите судите, а добрый православист не мог оставаться спокоен
и доволен, видя такое "разорение отеческого обычая".
Но, кроме того, N. имел еще сугубое огорчение в том, что владыка не
только не посадил его в карету, а далее "уязвил его" за усердие. А именно,
он просто раскланялся с