вовсе и не заметили; но митрополит, говорят, еще не раз возвращался к
обсуждению _своего_ поступка. Он все находил, что он "был жесток", и когда
его в этом разуверяли, то он даже тихонько сердился и отвечал:
- Ну как же я не жесток: а отчего же он, бедный, плакал?
Атлет-черноризец, которого терпел и о котором так соболезновал "добрый
дидуня", однако, погиб. По его собственным словам, он "за свои грехи пережил
своего благодетеля", но не пережил своей слабости.
Много лет спустя, в одну из своих побывок в Киеве, я ездил с моими
родными и друзьями погулять в лесистую пустынь Китаев. Обходя монастырь со
стороны пруда, над белильным током, где выкладывают на солнце струганый воск
с свечного завода, я увидал у св. брама колоссальную фигуру монаха с
совершенно седою головою и в одном подряснике.
Он разговаривал с известною всем китаевцам бродяжкою, "монашескою
дурочкою", а возле него, бесцеремонно держа его за рукав, стоял послушник
(по-киевски _слимак_) и урезонивал его идти домой.
Я всмотрелся в лицо богатыря и узнал его: это был оный давний
"паразит", давший мне много красок для лица, выведенного мною в "Соборянах",
- диакона Ахиллы.
Я заговорил с ним, но он меня не узнал, а когда я ему напомнил кое-что
прошлое, он вспомнил, осклабился, но сейчас же понес какой-то жалкий,
нескладный и бесстыдный вздор.
Это был человек уже совершенно погибший: в нем умерло все человеческое
- все, кроме того, что не умирает в душе даже самого падшего человека: он
сохранил редкую способность - _добро помнить_.
При одном имени покойного Филарета он весь съежился, как одержимый, и,
страшно стукнув себя своим могучим кулачищем в самое темя, закричал:
- Подлец я, подлец! я огорчал его, моего батьку! - и с этим он так
ужасно зарыдал, что слимак, сочтя это неприличным, повернул его за плечи к
браме, пихнул в калитку и сказал:
- Уже годи, идить до дому. Це у в вас опьять водка плачет.
Паразит пошел: крепость его, видно, уже ослабела, и он привык
повиноваться, но плакала в нем, мне кажется, все-таки _не одна водка_.
Но возможен вопрос: где же доказательство, что добряк Филарет не портил
служебного дела своею младенческою простотою и правил епархиею не хуже самых
непростых?
Доказательства есть, хотя их надо взять не из сухих цифр официального
отчета, а из живых сравнений, как говорится, "_от противного_".
Что оставил митрополит Филарет в наследие своим наступникам? Сплошное,
одноверное население, самым трогательным образом любившее своего
"старесенького дидусю", и обители, в которых набожные люди осязали дух
схимника Парфения - этого неразгаданного человека, тихая слава которого была
равна его смирению, даже превосходившему смирение его владыки.
Митрополит Исидор правил киевскою епархиею недолго, так что его
управление не для чего и сравнивать; но отличавшийся "признанным тактом"
митрополит Арсений управлял ею много лет, и наследие, переданное им
митрополиту Филофею, замечательно. Он оставил епархию расторгнутою чуждым
учением (штундою), с которым борьба трудна, а исход ее неизвестен. Из иноков
же времени Арсения самою широкою известностию пользовался на всю Русь
распубликованный племянник его высокопреосвященства, архимандрит
Мельхиседек, которого митрополит Арсений поставил начальником монастыря,
имевшего
обсуждению _своего_ поступка. Он все находил, что он "был жесток", и когда
его в этом разуверяли, то он даже тихонько сердился и отвечал:
- Ну как же я не жесток: а отчего же он, бедный, плакал?
Атлет-черноризец, которого терпел и о котором так соболезновал "добрый
дидуня", однако, погиб. По его собственным словам, он "за свои грехи пережил
своего благодетеля", но не пережил своей слабости.
Много лет спустя, в одну из своих побывок в Киеве, я ездил с моими
родными и друзьями погулять в лесистую пустынь Китаев. Обходя монастырь со
стороны пруда, над белильным током, где выкладывают на солнце струганый воск
с свечного завода, я увидал у св. брама колоссальную фигуру монаха с
совершенно седою головою и в одном подряснике.
Он разговаривал с известною всем китаевцам бродяжкою, "монашескою
дурочкою", а возле него, бесцеремонно держа его за рукав, стоял послушник
(по-киевски _слимак_) и урезонивал его идти домой.
Я всмотрелся в лицо богатыря и узнал его: это был оный давний
"паразит", давший мне много красок для лица, выведенного мною в "Соборянах",
- диакона Ахиллы.
Я заговорил с ним, но он меня не узнал, а когда я ему напомнил кое-что
прошлое, он вспомнил, осклабился, но сейчас же понес какой-то жалкий,
нескладный и бесстыдный вздор.
Это был человек уже совершенно погибший: в нем умерло все человеческое
- все, кроме того, что не умирает в душе даже самого падшего человека: он
сохранил редкую способность - _добро помнить_.
При одном имени покойного Филарета он весь съежился, как одержимый, и,
страшно стукнув себя своим могучим кулачищем в самое темя, закричал:
- Подлец я, подлец! я огорчал его, моего батьку! - и с этим он так
ужасно зарыдал, что слимак, сочтя это неприличным, повернул его за плечи к
браме, пихнул в калитку и сказал:
- Уже годи, идить до дому. Це у в вас опьять водка плачет.
Паразит пошел: крепость его, видно, уже ослабела, и он привык
повиноваться, но плакала в нем, мне кажется, все-таки _не одна водка_.
Но возможен вопрос: где же доказательство, что добряк Филарет не портил
служебного дела своею младенческою простотою и правил епархиею не хуже самых
непростых?
Доказательства есть, хотя их надо взять не из сухих цифр официального
отчета, а из живых сравнений, как говорится, "_от противного_".
Что оставил митрополит Филарет в наследие своим наступникам? Сплошное,
одноверное население, самым трогательным образом любившее своего
"старесенького дидусю", и обители, в которых набожные люди осязали дух
схимника Парфения - этого неразгаданного человека, тихая слава которого была
равна его смирению, даже превосходившему смирение его владыки.
Митрополит Исидор правил киевскою епархиею недолго, так что его
управление не для чего и сравнивать; но отличавшийся "признанным тактом"
митрополит Арсений управлял ею много лет, и наследие, переданное им
митрополиту Филофею, замечательно. Он оставил епархию расторгнутою чуждым
учением (штундою), с которым борьба трудна, а исход ее неизвестен. Из иноков
же времени Арсения самою широкою известностию пользовался на всю Русь
распубликованный племянник его высокопреосвященства, архимандрит
Мельхиседек, которого митрополит Арсений поставил начальником монастыря,
имевшего