надо сказать то, что Сократ сказал о женщинах, то есть что
"лучше всех из них та, о которой нечего рассказывать", - или по крайней мере
нечего рассказывать в апологиях, а достаточно вспомнить ненастным вечером, у
домашнего очага, где тело согревается огоньком, а душа тихою беседою _о
добром человеке_.
Память подобных людей часто не имеет места в истории, но зато она легко
переходит в _жития_ - эти священные саги, которые благоговейно хранит и
_чтит_ память народа.
"ГЛАВА ДЕСЯТАЯ"
От милостивого Филарета киевского перейдем к другому, тоже очень
доброму старцу, епископу Нту. Этот был в ином - гораздо, бол ее
веселом роде, но тоже чрезвычайно прост, а ори всем этом правил епархиею
так, что оставил ее своему наступнику ничуть не хуже иных прочих.
В отдаленной восточной епархии, где недавно "окончил жизнь свою
смертию" пр. H-т, находятся большие имения г-на N., очень богатого и
чрезвычайно набожного человека, устроившего себе житницу от винных операций.
{Известный автор сочинения о том, каким святым в каковых случаях надо
молиться, пермский протоиерей Евгений Попов напечатал, будто весь
наступающий рассказ, конечно очень несправедливый, касается одного
_пермского_ епископа и _пермского_ же помещика г-на П. Д. Дягилева. Пусть
это так и остается, как постарался выяснить правдивый протоиерей Евгений
Попов. (Прим. автора.)} Набожность г-на N. так велика, что близкие люди
этого праведника, не будучи в состоянии оценить это настроение, готовы были
принять ее за требующую лечения манию. Это, впрочем, кажется было необходимо
потому, что г-н N. хотел _все_ нажитое с русского народа отдать в жертву
монастырям и таким способом примириться с богом и "спасти души детей своих
нишетою". Монахи обещали ему все это устроить и работали около этого
человека очень сильно, но чиновники все-таки их пересилили и устроили
ограничение прав N. раздаривать святым отцам то, что годится еще собственным
детям.
Иноческое фанатизирование довело этого человека до того, что он совсем
очудачел. Он не только "целоденно молился", но даже спал в какой-то
освященной "срачице", опоясанный пояском с мощей св. Митрофана, в рукавичках
св. Варвары и в шапочке Иоанна Многострадального, а проснувшись, занимался
химией: дробил "херувимский ладан" из пещеры гроба и гомеопатически
рассиропливал св. елей и воду для раздачи несчастным.
Эти благочестивые занятия, однако, ему тоже были вменены в вину и
отнесены к научению монашескому, хотя, может быть, химик получил пристрастие
к подобным занятиям гораздо ранее. Таким этот замечательный человек остался
до смерти: он был строитель церквей, постник и ненасытный любитель
странников, монахов, а наипаче чтитель архиереев, с которыми неустанно искал
сближения - желая от них _освятиться_. Когда он долго не сподоблялся
архиерейского благословения натурою, он испрашивал оного письменно. В
обширных поместьях N., соединенных в той же отдаленной глухой местности, при
нем всегда водились "пустынники", которых он скрывал от нескромных очей мира
и особенно от полицейских властей. Это разведение и сбережение пустынников
обходилось дорого, и вдобавок N. немало претерпевал от них и за них, так как
они порою по искушению попадались в делах непустыннических. В собственных
селах N. были самые лучшие церкви, в кот
"лучше всех из них та, о которой нечего рассказывать", - или по крайней мере
нечего рассказывать в апологиях, а достаточно вспомнить ненастным вечером, у
домашнего очага, где тело согревается огоньком, а душа тихою беседою _о
добром человеке_.
Память подобных людей часто не имеет места в истории, но зато она легко
переходит в _жития_ - эти священные саги, которые благоговейно хранит и
_чтит_ память народа.
"ГЛАВА ДЕСЯТАЯ"
От милостивого Филарета киевского перейдем к другому, тоже очень
доброму старцу, епископу Нту. Этот был в ином - гораздо, бол ее
веселом роде, но тоже чрезвычайно прост, а ори всем этом правил епархиею
так, что оставил ее своему наступнику ничуть не хуже иных прочих.
В отдаленной восточной епархии, где недавно "окончил жизнь свою
смертию" пр. H-т, находятся большие имения г-на N., очень богатого и
чрезвычайно набожного человека, устроившего себе житницу от винных операций.
{Известный автор сочинения о том, каким святым в каковых случаях надо
молиться, пермский протоиерей Евгений Попов напечатал, будто весь
наступающий рассказ, конечно очень несправедливый, касается одного
_пермского_ епископа и _пермского_ же помещика г-на П. Д. Дягилева. Пусть
это так и остается, как постарался выяснить правдивый протоиерей Евгений
Попов. (Прим. автора.)} Набожность г-на N. так велика, что близкие люди
этого праведника, не будучи в состоянии оценить это настроение, готовы были
принять ее за требующую лечения манию. Это, впрочем, кажется было необходимо
потому, что г-н N. хотел _все_ нажитое с русского народа отдать в жертву
монастырям и таким способом примириться с богом и "спасти души детей своих
нишетою". Монахи обещали ему все это устроить и работали около этого
человека очень сильно, но чиновники все-таки их пересилили и устроили
ограничение прав N. раздаривать святым отцам то, что годится еще собственным
детям.
Иноческое фанатизирование довело этого человека до того, что он совсем
очудачел. Он не только "целоденно молился", но даже спал в какой-то
освященной "срачице", опоясанный пояском с мощей св. Митрофана, в рукавичках
св. Варвары и в шапочке Иоанна Многострадального, а проснувшись, занимался
химией: дробил "херувимский ладан" из пещеры гроба и гомеопатически
рассиропливал св. елей и воду для раздачи несчастным.
Эти благочестивые занятия, однако, ему тоже были вменены в вину и
отнесены к научению монашескому, хотя, может быть, химик получил пристрастие
к подобным занятиям гораздо ранее. Таким этот замечательный человек остался
до смерти: он был строитель церквей, постник и ненасытный любитель
странников, монахов, а наипаче чтитель архиереев, с которыми неустанно искал
сближения - желая от них _освятиться_. Когда он долго не сподоблялся
архиерейского благословения натурою, он испрашивал оного письменно. В
обширных поместьях N., соединенных в той же отдаленной глухой местности, при
нем всегда водились "пустынники", которых он скрывал от нескромных очей мира
и особенно от полицейских властей. Это разведение и сбережение пустынников
обходилось дорого, и вдобавок N. немало претерпевал от них и за них, так как
они порою по искушению попадались в делах непустыннических. В собственных
селах N. были самые лучшие церкви, в кот