ставался на своем месте, и строгие люди стали
смущаться, что же это митрополит: он ослабел, он слишком стар, или, наконец,
от него все это скрыли? Возможно ли, чтобы за все это бесчинное
вольтюкерство такого видного инока ему совсем ничего не было?
Но все эти люди смущались напрасно: происшествие не осталось
безызвестным владыке, да это было и невозможно, так как разгоряченный вол
или сам занес наездника к митрополичьим покоям, или же паразит нарочно его
сюда направил. Владыка стал на высоте своего призвания: он взыскал с
вольтижера, и взыскал, по-своему, не только справедливо, но даже строго.
Управлявший тогда лаврскою типографиею очень образованный монах, к
которому я часто хаживал учиться гальванопластике, рассказывал мне по
секрету всю сцену разбирательства этого дела у Филарета.
Митрополит, имея, как я сказал, превосходного наместника в лавре, не
захотел даже ему доверить разбора этого необычайного дела, а решил сам его
разобрать и наказать виновного _примерно_.
Как инок строгой жизни, он, разумеется, был сильно возмущен и разгневан
произведенным беспорядком и собирался быть так строг, что даже опасался, как
бы не дойти до жестокости.
Приступая к открытию судьбища, он все обращался к одному из
приближенных к нему монахов, благочинному Варлааму (впоследствии наместнику)
и говорил ему:
- Боюсь, что я буду жесток, - а?
Покойный Варлаам его успокоивал, говоря, что виновный стоит сильного
наказания.
- Да, разумеется, он, дурак, стоит, во я боюсь, что я буду уже очень
жесток, - а? - повторял митрополит.
- Ничего, ваше высокопреосвященство! Он снесет.
- Снесет-то снесет, но ведь это нехорошо, что я буду очень жесток.
Настал час суда - разумеется, суда _келейного_, происходившего только в
присутствии двух-трех почетных старцев.
Виновный, думавший, что им очень дорожат за голос, мало смущаясь,
ожидал в передней, а владыка, весьма смущенный, сел за стол и еще раз
осведомился у всех приближенных, как все они думают: не будет ли он очень
жесток? И хотя все его успокоивали, но он все-таки еще попросил их:
- А на случай, если я стану жесток, то вы мне подговорите за него
что-нибудь подобрее.
Открылся суд: ввели подсудимого, который как переступил порог, так и
стал у двери.
"Жестокий" судья для внушения страха принасупился, завертел в руках
свои беленькие костяные четки с голубою бисерною кисточкою и зашевелил
беззвучно губами.
Бог его знает: изливал ли он в этом беззвучном шепоте самые жестокие
слова, которые намеревался сказать виновному, или... молился о себе и, может
быть, о нем же. Последнее вернее... Но вот он примерился говорить вслух и
произнес протяжно:
- Ишь, кавалерист!
Дьякон упал на колени.
Филарет привстал с места и, строго хлопнув рукою по столу, зашиб палец.
Это, кажется, имело влияние на дело: владыка долго дул, как дитя, на свой
палец и, получив облегчение, продолжал живее:
- Что, кавалерист!
Виновный упал ниц и зарыдал.
Митрополит изнемог от своей жестокости: он опять подул на палец, повел
вокруг глазами и, опустясь на место, закончил своим добрым баском:
- Пошел вон, кавалерист!
Суд был кончен; последствием его было такое незначительное
дисциплинарное монастырское взыскание, что сторонние люди, как я сказал, его
даже
смущаться, что же это митрополит: он ослабел, он слишком стар, или, наконец,
от него все это скрыли? Возможно ли, чтобы за все это бесчинное
вольтюкерство такого видного инока ему совсем ничего не было?
Но все эти люди смущались напрасно: происшествие не осталось
безызвестным владыке, да это было и невозможно, так как разгоряченный вол
или сам занес наездника к митрополичьим покоям, или же паразит нарочно его
сюда направил. Владыка стал на высоте своего призвания: он взыскал с
вольтижера, и взыскал, по-своему, не только справедливо, но даже строго.
Управлявший тогда лаврскою типографиею очень образованный монах, к
которому я часто хаживал учиться гальванопластике, рассказывал мне по
секрету всю сцену разбирательства этого дела у Филарета.
Митрополит, имея, как я сказал, превосходного наместника в лавре, не
захотел даже ему доверить разбора этого необычайного дела, а решил сам его
разобрать и наказать виновного _примерно_.
Как инок строгой жизни, он, разумеется, был сильно возмущен и разгневан
произведенным беспорядком и собирался быть так строг, что даже опасался, как
бы не дойти до жестокости.
Приступая к открытию судьбища, он все обращался к одному из
приближенных к нему монахов, благочинному Варлааму (впоследствии наместнику)
и говорил ему:
- Боюсь, что я буду жесток, - а?
Покойный Варлаам его успокоивал, говоря, что виновный стоит сильного
наказания.
- Да, разумеется, он, дурак, стоит, во я боюсь, что я буду уже очень
жесток, - а? - повторял митрополит.
- Ничего, ваше высокопреосвященство! Он снесет.
- Снесет-то снесет, но ведь это нехорошо, что я буду очень жесток.
Настал час суда - разумеется, суда _келейного_, происходившего только в
присутствии двух-трех почетных старцев.
Виновный, думавший, что им очень дорожат за голос, мало смущаясь,
ожидал в передней, а владыка, весьма смущенный, сел за стол и еще раз
осведомился у всех приближенных, как все они думают: не будет ли он очень
жесток? И хотя все его успокоивали, но он все-таки еще попросил их:
- А на случай, если я стану жесток, то вы мне подговорите за него
что-нибудь подобрее.
Открылся суд: ввели подсудимого, который как переступил порог, так и
стал у двери.
"Жестокий" судья для внушения страха принасупился, завертел в руках
свои беленькие костяные четки с голубою бисерною кисточкою и зашевелил
беззвучно губами.
Бог его знает: изливал ли он в этом беззвучном шепоте самые жестокие
слова, которые намеревался сказать виновному, или... молился о себе и, может
быть, о нем же. Последнее вернее... Но вот он примерился говорить вслух и
произнес протяжно:
- Ишь, кавалерист!
Дьякон упал на колени.
Филарет привстал с места и, строго хлопнув рукою по столу, зашиб палец.
Это, кажется, имело влияние на дело: владыка долго дул, как дитя, на свой
палец и, получив облегчение, продолжал живее:
- Что, кавалерист!
Виновный упал ниц и зарыдал.
Митрополит изнемог от своей жестокости: он опять подул на палец, повел
вокруг глазами и, опустясь на место, закончил своим добрым баском:
- Пошел вон, кавалерист!
Суд был кончен; последствием его было такое незначительное
дисциплинарное монастырское взыскание, что сторонние люди, как я сказал, его
даже