я
ему новости, какие считал уместным сообщить его смирению, привел слова
императора Николая Павловича о церковном управлении.
Слова эти, очень верно сохраняемые моею памятью, были таковы, что будто
покойный государь, разговаривая с Дмитрием Гавриловичем о разных предметах,
сказал:
- О церковном управлении много беспокоиться нечего: пока живы Филарет
мудрый да Филарет благочестивый, все будет хорошо.
Услыхав это от министра, митрополит смутился и поник на грудь головой,
но через секунду оправился, поднял лицо и радостно проговорил:
- Дай бог здоровья государю, что он так ценит заслуги митрополита
московского.
- И ваши, ваше высокопреосвященство, - поправил Бибиков.
Филарет наморщил брови.
- Ну, какие мои заслуги?.. ну что... тут... государю наговорили... Все
"мудрый" Филарет московский, а я... что - пустое.
- Извините, владыка: это не вам принадлежит ваша оценка!
Но митрополит замахал своею слабою ручкою.
- Нет... нет, уж позвольте... какая оценка: все принадлежит мудрости
митрополита московского. И это кончено, и я униженно прошу ваше
высокопревосходительство мне больше не говорить об этом.
И при этом он, говорят, так весь покраснел и до того сконфузился, что
всем стало жалко "милого старика" за потрясение, произведенное в нем
неосторожным прикосновением к его деликатности.
Так детски чист и прост был этот добрейший человек, что всякая мелочь
из воспоминаний о нем наполняет душу приятнейшею теплотою настоящего добра,
которое как будто с ним родилось, жило с ним и... с ним умерло... По крайней
мере для людей, знавших Филарета, долго будет казаться, что органически ему
присущее добро умерло с ним в том отношении, что их глаз нигде не находит
другого такого человека, который был бы так подчинен кроткому добротолюбию,
не по теории, не в силу морали воспитания и, еще более, не в силу сухой и
несостоятельной морали направления, а именно подчинялся этому требованию
самым сильным образом органически. Он родился с своею добротою, как фиалка с
своим запахом, и она была его природою.
Но как он, с таким характером и в самых преклонных летах, мог править
такою первоклассною епархиею, как киевская? Полагают, что его, вероятно,
обманывали какие-нибудь свои "гаврилки" (то есть родственники) и, пользуясь
его добротою, под его руку вершили кривду над правдою. Но в том-то и дело,
что он не терпел при себе ни одного "гаврилки" и им никто не правил, кроме
его собственного сердца. Ветхий и немощный Филарет имел прекрасных викариев
и замечательного наместника Иоанна, впоследствии епископа полтавского,
который, может быть, более сделал _для духа_ монашества лаврского, чем
старательно прославленный наместник Сергиевской лавры Антоний - _для
архитектуры_; но все эти лица сотрудничали митрополиту Филарету, а не
верховодили им. Во всех делах, требовавших от него самостоятельности, он
действовал самостоятельно и до конца жизни правил сам и везде его доставало
(только в университет он перестал ездить, потому что "не хотел слышать о
конкубинах"). {Преосвященный Филарет приехал на защищение диссертации, в
которой разбиралась разница прав детей, прижитых от сожительства connubium и
concubinatum [в законном и незаконном браке - лат.]. Митрополит долго
крепился и слушал, но, наконец, не выдержал и встал. Насилу упросили его "не
смущать дисп
ему новости, какие считал уместным сообщить его смирению, привел слова
императора Николая Павловича о церковном управлении.
Слова эти, очень верно сохраняемые моею памятью, были таковы, что будто
покойный государь, разговаривая с Дмитрием Гавриловичем о разных предметах,
сказал:
- О церковном управлении много беспокоиться нечего: пока живы Филарет
мудрый да Филарет благочестивый, все будет хорошо.
Услыхав это от министра, митрополит смутился и поник на грудь головой,
но через секунду оправился, поднял лицо и радостно проговорил:
- Дай бог здоровья государю, что он так ценит заслуги митрополита
московского.
- И ваши, ваше высокопреосвященство, - поправил Бибиков.
Филарет наморщил брови.
- Ну, какие мои заслуги?.. ну что... тут... государю наговорили... Все
"мудрый" Филарет московский, а я... что - пустое.
- Извините, владыка: это не вам принадлежит ваша оценка!
Но митрополит замахал своею слабою ручкою.
- Нет... нет, уж позвольте... какая оценка: все принадлежит мудрости
митрополита московского. И это кончено, и я униженно прошу ваше
высокопревосходительство мне больше не говорить об этом.
И при этом он, говорят, так весь покраснел и до того сконфузился, что
всем стало жалко "милого старика" за потрясение, произведенное в нем
неосторожным прикосновением к его деликатности.
Так детски чист и прост был этот добрейший человек, что всякая мелочь
из воспоминаний о нем наполняет душу приятнейшею теплотою настоящего добра,
которое как будто с ним родилось, жило с ним и... с ним умерло... По крайней
мере для людей, знавших Филарета, долго будет казаться, что органически ему
присущее добро умерло с ним в том отношении, что их глаз нигде не находит
другого такого человека, который был бы так подчинен кроткому добротолюбию,
не по теории, не в силу морали воспитания и, еще более, не в силу сухой и
несостоятельной морали направления, а именно подчинялся этому требованию
самым сильным образом органически. Он родился с своею добротою, как фиалка с
своим запахом, и она была его природою.
Но как он, с таким характером и в самых преклонных летах, мог править
такою первоклассною епархиею, как киевская? Полагают, что его, вероятно,
обманывали какие-нибудь свои "гаврилки" (то есть родственники) и, пользуясь
его добротою, под его руку вершили кривду над правдою. Но в том-то и дело,
что он не терпел при себе ни одного "гаврилки" и им никто не правил, кроме
его собственного сердца. Ветхий и немощный Филарет имел прекрасных викариев
и замечательного наместника Иоанна, впоследствии епископа полтавского,
который, может быть, более сделал _для духа_ монашества лаврского, чем
старательно прославленный наместник Сергиевской лавры Антоний - _для
архитектуры_; но все эти лица сотрудничали митрополиту Филарету, а не
верховодили им. Во всех делах, требовавших от него самостоятельности, он
действовал самостоятельно и до конца жизни правил сам и везде его доставало
(только в университет он перестал ездить, потому что "не хотел слышать о
конкубинах"). {Преосвященный Филарет приехал на защищение диссертации, в
которой разбиралась разница прав детей, прижитых от сожительства connubium и
concubinatum [в законном и незаконном браке - лат.]. Митрополит долго
крепился и слушал, но, наконец, не выдержал и встал. Насилу упросили его "не
смущать дисп