ны и более красть митрополичьи груши не ходили.
Прошел день, два, три - мы все были в страхе: не призовет ли митрополит
о. Иринарха и не откроет ли ему, какие мы негодяи? Но ничего подобного не
было, хотя "милый дидуся", очевидно, о нас думал и, догадываясь, что мы
беспокоимся, захотел нас обрадовать.
На четвертый день после происшествия вдруг нам принесли целое корыто
разных плодов и большую деревянную чашу меду и сказали, что это нам владыка
прислал.
"По какому же это случаю?" - допытывались мы, радостно и робко принимая
щедрый подарок. - Но случая никакого не было, кроме того, о котором мы одни
знали и крепко о нем помалчивали.
Посланный сообщил только, что владыка просто сказал:
"Сошлите живописцам-мальчишкам медку и всяких яблочек... Дурачки ведь
они, им хочется... Пусть поточат".
- Мы эти его груши и сливы, - честное слово говорю, - со слезами ели и
потом, как он первый раз после этого служил, окружили его и не только его
руки, а и ряску-то его расцеловали, пока нас дьякона по затылкам не
растолкали.
Так он их наказал, и, прибавлю, наказание его было столь памятно, что
лет через пятнадцать после этого, когда мы с Гудовским жили в доме,
выходившем на Софийскую улицу, этот, тогда уже пожилой, художник, бывало, ни
разу не пропустит мимо митрополичьей кареты, чтобы не крикнуть вслед с
детскою радостью:
- Здоров будь, милый дидуню!
И более того: этот человек здорового и острого ума, вращавшийся в свое
время в различных кружках Петербурга, не сохранил всей веры, в которой был
наставлен своею церковью. Он был религиозен, но, к сожалению, долго жил с
монахами, хорошо знал их и относился недружелюбно и даже враждебно к
духовенству вообще, и к черному в особенности; но на предложенный ему
однажды вопрос: "где же, однако, в какой церкви самое лучшее духовенство?" -
отвечал:
- В русской, бо из него выйшов наш старый дидуся Филарет, дуже добрый.
И бог весть, когда пала в эту художественную душу любовь к "дуже
доброму дидусе". Может быть, именно тогда, когда превосходный старец
покрывал своею превосходною добротою _ребячье баловство_, которое любой
педагог и моралист не усумнились бы теперь назвать _воровством_ и даже,
пожалуй, признаком социалистического взгляда на собственность, а
какой-нибудь либеральный перевертень с прокурорского кресла потребовал бы за
все это самую строгую кару. Но, к счастью, не так смотрит на вещи не
направленская, а настоящая добродетель, одним из прекрасных представителей
которой может быть назван Филарет Амфитеатров, о коем, право, кажется можно
сказать, как о Моисее, что он "смирен бе паче всех человек".
Но чтобы сказать все, что мне, случайно конечно, известно об истинном,
неподдельном смиренстве этого истинного человека, а с тем вместе чтобы и не
дать пропасть анекдоту, который может пригодиться для характеристики
простой, но замечательной личности митрополита Филарета, запишу еще
следующее событие, известное мне от очевидцев - родного дяди моего,
профессора С. П. Алферьева, и бывшего генерал-штаб-доктора крымской армии Н.
Я. Чернобаева.
Когда юго-западный генерал-губернатор Дмитрий Гаврилович Бибиков
возвратился в последний раз из Петербурга, где он был назначен на должность
министра внутренних дел, то он посетил митрополита Филарета и, рассказыва
Прошел день, два, три - мы все были в страхе: не призовет ли митрополит
о. Иринарха и не откроет ли ему, какие мы негодяи? Но ничего подобного не
было, хотя "милый дидуся", очевидно, о нас думал и, догадываясь, что мы
беспокоимся, захотел нас обрадовать.
На четвертый день после происшествия вдруг нам принесли целое корыто
разных плодов и большую деревянную чашу меду и сказали, что это нам владыка
прислал.
"По какому же это случаю?" - допытывались мы, радостно и робко принимая
щедрый подарок. - Но случая никакого не было, кроме того, о котором мы одни
знали и крепко о нем помалчивали.
Посланный сообщил только, что владыка просто сказал:
"Сошлите живописцам-мальчишкам медку и всяких яблочек... Дурачки ведь
они, им хочется... Пусть поточат".
- Мы эти его груши и сливы, - честное слово говорю, - со слезами ели и
потом, как он первый раз после этого служил, окружили его и не только его
руки, а и ряску-то его расцеловали, пока нас дьякона по затылкам не
растолкали.
Так он их наказал, и, прибавлю, наказание его было столь памятно, что
лет через пятнадцать после этого, когда мы с Гудовским жили в доме,
выходившем на Софийскую улицу, этот, тогда уже пожилой, художник, бывало, ни
разу не пропустит мимо митрополичьей кареты, чтобы не крикнуть вслед с
детскою радостью:
- Здоров будь, милый дидуню!
И более того: этот человек здорового и острого ума, вращавшийся в свое
время в различных кружках Петербурга, не сохранил всей веры, в которой был
наставлен своею церковью. Он был религиозен, но, к сожалению, долго жил с
монахами, хорошо знал их и относился недружелюбно и даже враждебно к
духовенству вообще, и к черному в особенности; но на предложенный ему
однажды вопрос: "где же, однако, в какой церкви самое лучшее духовенство?" -
отвечал:
- В русской, бо из него выйшов наш старый дидуся Филарет, дуже добрый.
И бог весть, когда пала в эту художественную душу любовь к "дуже
доброму дидусе". Может быть, именно тогда, когда превосходный старец
покрывал своею превосходною добротою _ребячье баловство_, которое любой
педагог и моралист не усумнились бы теперь назвать _воровством_ и даже,
пожалуй, признаком социалистического взгляда на собственность, а
какой-нибудь либеральный перевертень с прокурорского кресла потребовал бы за
все это самую строгую кару. Но, к счастью, не так смотрит на вещи не
направленская, а настоящая добродетель, одним из прекрасных представителей
которой может быть назван Филарет Амфитеатров, о коем, право, кажется можно
сказать, как о Моисее, что он "смирен бе паче всех человек".
Но чтобы сказать все, что мне, случайно конечно, известно об истинном,
неподдельном смиренстве этого истинного человека, а с тем вместе чтобы и не
дать пропасть анекдоту, который может пригодиться для характеристики
простой, но замечательной личности митрополита Филарета, запишу еще
следующее событие, известное мне от очевидцев - родного дяди моего,
профессора С. П. Алферьева, и бывшего генерал-штаб-доктора крымской армии Н.
Я. Чернобаева.
Когда юго-западный генерал-губернатор Дмитрий Гаврилович Бибиков
возвратился в последний раз из Петербурга, где он был назначен на должность
министра внутренних дел, то он посетил митрополита Филарета и, рассказыва