судя, кажется, добрый старец более любил
искусство, чем понимал его, и если там в фресках что излишне "замалевано", -
то едва ли этого не следует хотя долею относить на его _милую память_.
(Прим. автора.)} Но всего более о. Иринарх был отличный _школьмейстер_, что
совершенно основательно ценил в нем, покойный владыка. Лаврская школа при о.
Иринархе - была относительно в таком цветущем состоянии, что надо было
удивляться мастерству киево-печерских правителей, которые потом умели
привести ее в самое жалкое состояние, в каком я ее в последний раз видел
незадолго до кончины митрополита Арсения, многообразные услуги коего
киевской пастве не оценены ее историком. При Иринархе здесь не только
"тонко" работали, но и недурно держали учеников, так что у них был свой
товарищеский _дух_ и предания, несколько напоминавшие дух школ старинных
монастырских маэстро. Некоторые ученики о. Иринарха переходили из его школы
в академию и там оказывались хорошо подготовленными по рисунку и отличались
добрым, чисто художественным настроением, делавшим их хорошими товарищами и
приятными людьми в дальнейшей жизни. Все это творил о. Иринарх - довольно
строгий монах, но большой любитель своего рукомесла и заботливый укоренитель
его в тех, кого судьба давала ему в ученики.
Художник Гудовский _пришел_ в Петербург, в академию, из этой же школы
о. Иринарха, о которой до своей, трагической кончины говорил всегда с
одушевлением, как о "милых годах своей юности"; в этих же рассказах он не
раз упоминал следующий анекдотический случай, лично касающийся митрополита
Филарета Амфитеатрова.
- Раз, - говорил Гудовский, - мы работали летом, внизу, под
митрополичьими покоями, {Я уже не помню, была ли тут временная мастерская,
или работы шли в нижней домовой церкви митрополичьего дома, или все это было
в Голосееве, где киевские митрополиты проводят дачное время. (Прим.
автора.)} и там после обеда и отдыхали. Отец Иринарх, бывало, пообедавши,
остается уснуть в своей келье, а мы, ребятишки, находили, что нам лучше тут,
потому что здесь было прохладнее, да и присмотра за нами не было; а самое
главное - что отсюда из окон можно было лазить в митрополичий сад, где нас
соблазняли большие сочные груши, называемые в Киеве "принц-мадамы", которые
мы имели сильное желание отрясти.
После долгих между собою советов и обсуждения всех сторон задуманного
нами предприятия полакомиться митрополичьими принц-мадамами мы пришли к
убеждению, что это сладкое дело хотя и трудно, но не невозможно. Надежно
огороженный сад никто не караулил, а единственный посетитель его был сам
митрополит, который в жаркие часы туда не выходил. Стало быть, надо было
только обеспечить себя от зоркого глаза отца Иринарха, чтобы он не пришел в
ту пору, как мы спустимся в сад красть груши. А потому мы в один прекрасный
день разметили посты, поставили на них махальных и затем один по одному всею
гурьбою спустились потихоньку в угольное окно, выходившее в темное, тенистое
место у стены, и, как хищные хорьки, поползли за кустами к самым лучшим
деревьям.
Все шло хорошо; работа кипела, и пазухи наших блуз тяжело нависали. Но
вдруг на одном дереве появилось разом два трясуна, из которых один был,
вероятно, счастливее другого, и у них тут же, на дереве, произошла
потасовка, но в это самое время _кто-то_ крикнул:
"
искусство, чем понимал его, и если там в фресках что излишне "замалевано", -
то едва ли этого не следует хотя долею относить на его _милую память_.
(Прим. автора.)} Но всего более о. Иринарх был отличный _школьмейстер_, что
совершенно основательно ценил в нем, покойный владыка. Лаврская школа при о.
Иринархе - была относительно в таком цветущем состоянии, что надо было
удивляться мастерству киево-печерских правителей, которые потом умели
привести ее в самое жалкое состояние, в каком я ее в последний раз видел
незадолго до кончины митрополита Арсения, многообразные услуги коего
киевской пастве не оценены ее историком. При Иринархе здесь не только
"тонко" работали, но и недурно держали учеников, так что у них был свой
товарищеский _дух_ и предания, несколько напоминавшие дух школ старинных
монастырских маэстро. Некоторые ученики о. Иринарха переходили из его школы
в академию и там оказывались хорошо подготовленными по рисунку и отличались
добрым, чисто художественным настроением, делавшим их хорошими товарищами и
приятными людьми в дальнейшей жизни. Все это творил о. Иринарх - довольно
строгий монах, но большой любитель своего рукомесла и заботливый укоренитель
его в тех, кого судьба давала ему в ученики.
Художник Гудовский _пришел_ в Петербург, в академию, из этой же школы
о. Иринарха, о которой до своей, трагической кончины говорил всегда с
одушевлением, как о "милых годах своей юности"; в этих же рассказах он не
раз упоминал следующий анекдотический случай, лично касающийся митрополита
Филарета Амфитеатрова.
- Раз, - говорил Гудовский, - мы работали летом, внизу, под
митрополичьими покоями, {Я уже не помню, была ли тут временная мастерская,
или работы шли в нижней домовой церкви митрополичьего дома, или все это было
в Голосееве, где киевские митрополиты проводят дачное время. (Прим.
автора.)} и там после обеда и отдыхали. Отец Иринарх, бывало, пообедавши,
остается уснуть в своей келье, а мы, ребятишки, находили, что нам лучше тут,
потому что здесь было прохладнее, да и присмотра за нами не было; а самое
главное - что отсюда из окон можно было лазить в митрополичий сад, где нас
соблазняли большие сочные груши, называемые в Киеве "принц-мадамы", которые
мы имели сильное желание отрясти.
После долгих между собою советов и обсуждения всех сторон задуманного
нами предприятия полакомиться митрополичьими принц-мадамами мы пришли к
убеждению, что это сладкое дело хотя и трудно, но не невозможно. Надежно
огороженный сад никто не караулил, а единственный посетитель его был сам
митрополит, который в жаркие часы туда не выходил. Стало быть, надо было
только обеспечить себя от зоркого глаза отца Иринарха, чтобы он не пришел в
ту пору, как мы спустимся в сад красть груши. А потому мы в один прекрасный
день разметили посты, поставили на них махальных и затем один по одному всею
гурьбою спустились потихоньку в угольное окно, выходившее в темное, тенистое
место у стены, и, как хищные хорьки, поползли за кустами к самым лучшим
деревьям.
Все шло хорошо; работа кипела, и пазухи наших блуз тяжело нависали. Но
вдруг на одном дереве появилось разом два трясуна, из которых один был,
вероятно, счастливее другого, и у них тут же, на дереве, произошла
потасовка, но в это самое время _кто-то_ крикнул:
"