Отец Иринарх идет!"
Не разбирая, _какой из наших махальных_ это крикнул, мы ударились
бежать, рассыпая по дороге значительную долю наворованных принц-мадам. А те
двое, которые подрались на дереве, с перепугу оборвались и оба разом
полетели вниз. И все мы, столпившись кучею у окна, чрез которое спускались
друг за другом веревочкою, смялись и, плохо соображая, что нам делать,
зашумели. Каждому хотелось спастись поскорее, чтобы не попасться отцу
Иринарху, и оттого мы только мешали друг другу, обрывались и падали. А
_где-то_ сверху над нами _кто-то_ весело смеялся спокойным и добрым
старческим смехом.
Это все мы заметили, но в суетах не обратили на это внимания, тем более
что когда мы успели взобраться назад в окно и попрятать принесенные с собою
ворованные запасы, то мы обнаружили, что один из дравшихся на дереве был из
числа наших махальных, которому надлежало стоять на самом опасном пункте и
наблюдать приближение отца Иринарха...
Все часы своей послеобеденной работы мы об этом перешептывались за
своими мольбертами, а вечернею шабашкою тотчас же приступили к дознанию: как
это могло случиться, и решили виновника "отдуть". Но чуть только мы хотели
привести это решение в исполнение, как тот струсил и, желая спастись от
наказания, выдал ужасную тайну: он сказал нам, что не он один, а все три
наши махальные не выдержали искушения и, покинув свои посты, вместе с нами
сбежали в сад за краснобокими принц-мадамами.
Ночью, поев все накраденные груши, юные артисты решили больше не
воровать; но назавтра забыли это решение и снова выступили в сад в том же
порядке, только с назначением новых сторожей, которые, однако же, за
исключением одного, оказались не исправнее прежних. Не успели воришки
приняться за свое дело, как и лакомки-сторожа появились между ними - все, за
исключением одного. Но и этот один был плохой и злой сторож: оставшись при
своем месте, он умыслил жестокое коварство.
- Не успели мы, - говорил Гудовский, - приняться за работу по деревьям,
как этот хитрец приложил руки трубкою к губам и крикнул:
"Отец Иринарх идет!"
Все мы, сколько нас там было, услыхав это, как пули попадали сверху на
землю и... не поднимались с нее... Не поднимались потому, что к одному ужасу
прибавился другой, еще больший: мы опять услыхали голос, которого уже не
могли не узнать. Этот голос был тот самый, который нас вчера предупреждал
насчет приближения Иримарха, но нынче он не пугал нас, а успокоивал. Слова,
им произнесенные, были:
"Неправда, рвите себе, Иринарх еще не идет!"
Это был голос митрополита Филарета, которого дети узнали и, приподняв
из травы свои испуганные головенки, оцепенели... И как иначе - они увидели
самого его, владыку киевского и галицкого, стоявшего для них на страже у
косяка своего окошечка и весело любовавшегося, как они обворовывают его
сад...
Как же приняли эти дурно воспитанные дети такое странное и, может быть,
с точки зрения всякого сухого педагога, конечно, очень неодобрительное
отношение к их плохой шалости?
- Мы, - говорил Гудовский, - потеряли все чувства от стыда; мы все как
бы окаменели и не могли двинуться, пока заменявший нам махального митрополит
крикнул:
"Ну, теперь бегите, дурачки, - теперь Иринарх идет!"
Тут мы брызнули: опять по-вчерашнему взобрались на свое место, но были
страшно смуще
Не разбирая, _какой из наших махальных_ это крикнул, мы ударились
бежать, рассыпая по дороге значительную долю наворованных принц-мадам. А те
двое, которые подрались на дереве, с перепугу оборвались и оба разом
полетели вниз. И все мы, столпившись кучею у окна, чрез которое спускались
друг за другом веревочкою, смялись и, плохо соображая, что нам делать,
зашумели. Каждому хотелось спастись поскорее, чтобы не попасться отцу
Иринарху, и оттого мы только мешали друг другу, обрывались и падали. А
_где-то_ сверху над нами _кто-то_ весело смеялся спокойным и добрым
старческим смехом.
Это все мы заметили, но в суетах не обратили на это внимания, тем более
что когда мы успели взобраться назад в окно и попрятать принесенные с собою
ворованные запасы, то мы обнаружили, что один из дравшихся на дереве был из
числа наших махальных, которому надлежало стоять на самом опасном пункте и
наблюдать приближение отца Иринарха...
Все часы своей послеобеденной работы мы об этом перешептывались за
своими мольбертами, а вечернею шабашкою тотчас же приступили к дознанию: как
это могло случиться, и решили виновника "отдуть". Но чуть только мы хотели
привести это решение в исполнение, как тот струсил и, желая спастись от
наказания, выдал ужасную тайну: он сказал нам, что не он один, а все три
наши махальные не выдержали искушения и, покинув свои посты, вместе с нами
сбежали в сад за краснобокими принц-мадамами.
Ночью, поев все накраденные груши, юные артисты решили больше не
воровать; но назавтра забыли это решение и снова выступили в сад в том же
порядке, только с назначением новых сторожей, которые, однако же, за
исключением одного, оказались не исправнее прежних. Не успели воришки
приняться за свое дело, как и лакомки-сторожа появились между ними - все, за
исключением одного. Но и этот один был плохой и злой сторож: оставшись при
своем месте, он умыслил жестокое коварство.
- Не успели мы, - говорил Гудовский, - приняться за работу по деревьям,
как этот хитрец приложил руки трубкою к губам и крикнул:
"Отец Иринарх идет!"
Все мы, сколько нас там было, услыхав это, как пули попадали сверху на
землю и... не поднимались с нее... Не поднимались потому, что к одному ужасу
прибавился другой, еще больший: мы опять услыхали голос, которого уже не
могли не узнать. Этот голос был тот самый, который нас вчера предупреждал
насчет приближения Иримарха, но нынче он не пугал нас, а успокоивал. Слова,
им произнесенные, были:
"Неправда, рвите себе, Иринарх еще не идет!"
Это был голос митрополита Филарета, которого дети узнали и, приподняв
из травы свои испуганные головенки, оцепенели... И как иначе - они увидели
самого его, владыку киевского и галицкого, стоявшего для них на страже у
косяка своего окошечка и весело любовавшегося, как они обворовывают его
сад...
Как же приняли эти дурно воспитанные дети такое странное и, может быть,
с точки зрения всякого сухого педагога, конечно, очень неодобрительное
отношение к их плохой шалости?
- Мы, - говорил Гудовский, - потеряли все чувства от стыда; мы все как
бы окаменели и не могли двинуться, пока заменявший нам махального митрополит
крикнул:
"Ну, теперь бегите, дурачки, - теперь Иринарх идет!"
Тут мы брызнули: опять по-вчерашнему взобрались на свое место, но были
страшно смуще