ыми играла"; он имел удивительное несчастие всех
_писать _на одно лицо_". И на самом деле, отец Иринарх был не очень большой
искусник, но человек очень рачительный и очень полезный. Он оставил в лавре
множество памятников своего удивительного мастерства "писать всех на одно
лицо". Замечательнейшие из произведений этого рода представляют
иконопортреты святых, почивающих в ближних и дальних пещерах, размещенные
над их гробницами. Во всех этих лицах отцом Иринархом соблюдено удивительное
"сходство на одно лицо", даже мужчины и женщины у него все схожи между
собою, и не только par expression, {Общим выражением (франц.).} - что еще
кое-как возможно было бы объяснить однородностью одушевлявшего их
религиозного настроения, но все они схожи par trait, {Отдельными чертами
(франц.).} что уже может быть объяснено только феноменальною своеобразностию
благочестивой кисти отца Иринарха, которая давала всему теплый колорит
_родства святости_. Митрополит Филарет Амфитеатров считал иеромонаха
Иринарха хорошим мастером по иконописанию, и едва ли митрополит не был
правее многих заезжих знатоков, смущавшихся тем, что у отца Иринарха "все
шло на одно лицо". У него зато не было неприятной _головастости_ академика
Солнцева (который не избежал своего порока даже в изданном теперь М. О.
Вольфом дорогом и изящном "Молитвослове") и не было сухой вытянутости фигур
Пешехонова. Пешехонов, по моему мнению, гораздо стильнее г. Солнцева, но он
всегда "клонил к _двоеперстию_" в "благословящих ручках", что, как известно,
в православии терпимо быть не может. Этим Пешехоноз навлек на себя такое
подозрение митрополита Филарета, что считался одно время неблагонадежным, а
при реставрациях даже и "_опасным_". Особенно это усилилось с тоге; случая,
как Пешехонов в одной из стенописных картин собора вздумал открыть контуры
двунерстного сложения и, доверясь старинным очертаниям, провисал было ручки
по этим абрисам. Но, к счастию для киевских святынь, Пешехонов не укрылся с
этим от внимания досужих людей, которые довели о том до ведома митрополита,
и дело было поправлено: антикварные вольности Пешехонова были отстранены, и
святые отцы древнего собора сложили свои ручки троеперстно.
С отцом Иринархом не могло быть никаких беспокойств подобного рода:
умея писать "всех на одно лицо", он еще аккуратнее всем давал одинаковые
ручки, с верным троеперстием. Да и вообще он писал в иконном роде довольно
приятно, строгоньким, но довольно округлым монастырским рисунком, в мягких
тонах и нежными лассировками, что, бесспорно, приличествует иконописному
роду живописи и очень нравилось митрополиту Филарету. {Два современника:
Филарет московский (Дроздов) и Филарет киевский (Амфитеатров), между
множеством отличавших их различий, несходно относились и к иконописному
искусству. Филарет Дроздов, по собственному его признанию (см. письма, изд.
А. Н. Муравьевым), не знал толку в этом деле и даже, судя по тону письма,
относился к этому как будто равнодушно; но Филарет киевский любил
иконописное дело и считал себя в нем сведущим. Он смело вмешивался в работы
по реставрации стенописи киевских соборов, пока (как рассказывали за
достоверное)) получил чувствительные для него неприятности от покойного
государя Николая Павловича, желавшего правильной реставрации Софийского
собора Ярослава. По правде
_писать _на одно лицо_". И на самом деле, отец Иринарх был не очень большой
искусник, но человек очень рачительный и очень полезный. Он оставил в лавре
множество памятников своего удивительного мастерства "писать всех на одно
лицо". Замечательнейшие из произведений этого рода представляют
иконопортреты святых, почивающих в ближних и дальних пещерах, размещенные
над их гробницами. Во всех этих лицах отцом Иринархом соблюдено удивительное
"сходство на одно лицо", даже мужчины и женщины у него все схожи между
собою, и не только par expression, {Общим выражением (франц.).} - что еще
кое-как возможно было бы объяснить однородностью одушевлявшего их
религиозного настроения, но все они схожи par trait, {Отдельными чертами
(франц.).} что уже может быть объяснено только феноменальною своеобразностию
благочестивой кисти отца Иринарха, которая давала всему теплый колорит
_родства святости_. Митрополит Филарет Амфитеатров считал иеромонаха
Иринарха хорошим мастером по иконописанию, и едва ли митрополит не был
правее многих заезжих знатоков, смущавшихся тем, что у отца Иринарха "все
шло на одно лицо". У него зато не было неприятной _головастости_ академика
Солнцева (который не избежал своего порока даже в изданном теперь М. О.
Вольфом дорогом и изящном "Молитвослове") и не было сухой вытянутости фигур
Пешехонова. Пешехонов, по моему мнению, гораздо стильнее г. Солнцева, но он
всегда "клонил к _двоеперстию_" в "благословящих ручках", что, как известно,
в православии терпимо быть не может. Этим Пешехоноз навлек на себя такое
подозрение митрополита Филарета, что считался одно время неблагонадежным, а
при реставрациях даже и "_опасным_". Особенно это усилилось с тоге; случая,
как Пешехонов в одной из стенописных картин собора вздумал открыть контуры
двунерстного сложения и, доверясь старинным очертаниям, провисал было ручки
по этим абрисам. Но, к счастию для киевских святынь, Пешехонов не укрылся с
этим от внимания досужих людей, которые довели о том до ведома митрополита,
и дело было поправлено: антикварные вольности Пешехонова были отстранены, и
святые отцы древнего собора сложили свои ручки троеперстно.
С отцом Иринархом не могло быть никаких беспокойств подобного рода:
умея писать "всех на одно лицо", он еще аккуратнее всем давал одинаковые
ручки, с верным троеперстием. Да и вообще он писал в иконном роде довольно
приятно, строгоньким, но довольно округлым монастырским рисунком, в мягких
тонах и нежными лассировками, что, бесспорно, приличествует иконописному
роду живописи и очень нравилось митрополиту Филарету. {Два современника:
Филарет московский (Дроздов) и Филарет киевский (Амфитеатров), между
множеством отличавших их различий, несходно относились и к иконописному
искусству. Филарет Дроздов, по собственному его признанию (см. письма, изд.
А. Н. Муравьевым), не знал толку в этом деле и даже, судя по тону письма,
относился к этому как будто равнодушно; но Филарет киевский любил
иконописное дело и считал себя в нем сведущим. Он смело вмешивался в работы
по реставрации стенописи киевских соборов, пока (как рассказывали за
достоверное)) получил чувствительные для него неприятности от покойного
государя Николая Павловича, желавшего правильной реставрации Софийского
собора Ярослава. По правде