небрегли точно мною передаваемым мнением
епископа об особенном характере их, так сказать, сословного недуга. Может
быть, гг. медики убедили бы общество и начальство, что так людям жить
нельзя. (Прим. автора.)}
И больной с доктором, пошутив, весело расстались.
А между тем подумайте, читатель: сколько горького в этой шутке, которою
отводил свою досаду очень умный русский человек духовного чина? сколько в
том, что он осмеивал, чего-то напрасного, обременяющего и осложняющего жизнь
невыносимыми условиями, которые чуть не целые века стоят неизменными только
потому, что никто не хочет понять их тяжесть и снять с людей "бремена тяжкие
и неудобоносимые"...
Положим, что наше облагодатствованное духовенство невозможно ставить на
одну доску с какими-нибудь совсем безблагодатными протестантскими пасторами,
которые ходят повсюду, куда можно ходить частному человеку; но если даже
сравнить положение нашего епископа с положением лица соответственного сана
римской церкви, то насколько свободнее окажется в своих общественных
отношениях даже римский епископ? Этот не только может проехать к знакомому
мирянину без звона и на простом извозчике, но он посещает безвредно для себя
и для церкви музеи, выставки, концерты, сам покупает для себя книги, а с
одним из таковых, еп. Г-м, большим любителем старинного искусства, я даже не
раз хаживал к букинистам на петербургский Апраксин двор, и все это не
вредило ни сану епископа, ни его доброй репутации, ни римской церкви.
Почему же наш епископ лишен этой свободы, и почему лишение это идет,
например, так далеко, что когда один из русских епископов, человек весьма
ученый и литературный, пожелал заниматься наряду с другими людьми в залах
публичной библиотеки, то говорили, будто это было найдено некоторыми широко
расставленными людьми за непристойность и даже за "фанфаронскую браваду"
(два слова, и оба не русские)... Мы так не привыкли, чтобы наши епископы
пользовались хотя бы самою позволительною свободою, что приходим в
недоумение, если встречаем их где-нибудь запросто. Я помню, как однажды
покойный книгопродавец Николай Петрович Кораблев (вместо которого, по
газетным известиям, вероятно из вежливости, преждевременно был зачислен
умершим его товарищ Сиряков) встретил меня в самом возбужденном состоянии и
с живостью и смущением возвестил, что к ним в магазин _заходил епископ!_ Но
и то это было еще во время оно; да и епископ тот был краса нашей церковной
учености, трудолюбивый Макарий литовский, впоследствии митрополит
московский...
В обществе о таком "укрывательстве архиереев" думают различно: одни
находят, что этого будто "требует сан", а другие утверждают, что сан этого
не требует. Люди сего последнего мнения, ссылаясь на простоту и
общедоступность "оных давниих архиереев", склонны винить в отчуждении
архиереев от мира так называемую "византийскую рутину" или, наконец,
кичливость самых архиереев, которым будто бы особенно нравится сидеть во
свете неприступней и ездить на шести животных.
Может быть, что все это имеет место в своем роде и склоняет дело к
одному положению. Кто хоть раз бывал в архиерейском доме, тот знает, как там
все нелюдимо, дико и как-то бесприютно, и кто видал много владычных домов,
тот знает, что нелюдимость и бесприютность - это неотъемлемое качество сих
жилищ; а всякое
епископа об особенном характере их, так сказать, сословного недуга. Может
быть, гг. медики убедили бы общество и начальство, что так людям жить
нельзя. (Прим. автора.)}
И больной с доктором, пошутив, весело расстались.
А между тем подумайте, читатель: сколько горького в этой шутке, которою
отводил свою досаду очень умный русский человек духовного чина? сколько в
том, что он осмеивал, чего-то напрасного, обременяющего и осложняющего жизнь
невыносимыми условиями, которые чуть не целые века стоят неизменными только
потому, что никто не хочет понять их тяжесть и снять с людей "бремена тяжкие
и неудобоносимые"...
Положим, что наше облагодатствованное духовенство невозможно ставить на
одну доску с какими-нибудь совсем безблагодатными протестантскими пасторами,
которые ходят повсюду, куда можно ходить частному человеку; но если даже
сравнить положение нашего епископа с положением лица соответственного сана
римской церкви, то насколько свободнее окажется в своих общественных
отношениях даже римский епископ? Этот не только может проехать к знакомому
мирянину без звона и на простом извозчике, но он посещает безвредно для себя
и для церкви музеи, выставки, концерты, сам покупает для себя книги, а с
одним из таковых, еп. Г-м, большим любителем старинного искусства, я даже не
раз хаживал к букинистам на петербургский Апраксин двор, и все это не
вредило ни сану епископа, ни его доброй репутации, ни римской церкви.
Почему же наш епископ лишен этой свободы, и почему лишение это идет,
например, так далеко, что когда один из русских епископов, человек весьма
ученый и литературный, пожелал заниматься наряду с другими людьми в залах
публичной библиотеки, то говорили, будто это было найдено некоторыми широко
расставленными людьми за непристойность и даже за "фанфаронскую браваду"
(два слова, и оба не русские)... Мы так не привыкли, чтобы наши епископы
пользовались хотя бы самою позволительною свободою, что приходим в
недоумение, если встречаем их где-нибудь запросто. Я помню, как однажды
покойный книгопродавец Николай Петрович Кораблев (вместо которого, по
газетным известиям, вероятно из вежливости, преждевременно был зачислен
умершим его товарищ Сиряков) встретил меня в самом возбужденном состоянии и
с живостью и смущением возвестил, что к ним в магазин _заходил епископ!_ Но
и то это было еще во время оно; да и епископ тот был краса нашей церковной
учености, трудолюбивый Макарий литовский, впоследствии митрополит
московский...
В обществе о таком "укрывательстве архиереев" думают различно: одни
находят, что этого будто "требует сан", а другие утверждают, что сан этого
не требует. Люди сего последнего мнения, ссылаясь на простоту и
общедоступность "оных давниих архиереев", склонны винить в отчуждении
архиереев от мира так называемую "византийскую рутину" или, наконец,
кичливость самых архиереев, которым будто бы особенно нравится сидеть во
свете неприступней и ездить на шести животных.
Может быть, что все это имеет место в своем роде и склоняет дело к
одному положению. Кто хоть раз бывал в архиерейском доме, тот знает, как там
все нелюдимо, дико и как-то бесприютно, и кто видал много владычных домов,
тот знает, что нелюдимость и бесприютность - это неотъемлемое качество сих
жилищ; а всякое