большею частию
одно... грибное. Некоторые епископы теперь даже берут для себя стол попросту
из кухмистерских, где питается всякий "разночинец". (Прим. автора.)}
Один из наших молодых епископов, известный уже своими литературными
трудами, усердно возделывал сад при своем архиерейском доме. Гостя лето в
том городе и часто посещая его преосвященство, я почти всегда заставал его
или за граблями, или за лопатой и раз спросил: с каких пор он сделался таким
страстным садоводом?
- Ничуть не бывало, - отвечал он, - я вовсе не люблю садоводства.
- А зачем же вы всегда трудитесь в саду?
- Это по необходимости.
Я полюбопытствовал узнать: по какой необходимости?
- А по такой, - отвечал он, - что с тех пор, как, учинившись архиереем,
я лишен _права двигаться_, то начал страдать невыносимыми головными болями;
жирею, как каплун, и того и гляжу, что меня кондрашка стукнет.
Взаправду: кто из всех смертных, не исключая даже колодников, может
считать себя лишенным такого важного и необходимого права, как "_право
двигаться_"? Кажется, никто... кроме русского архиерея. Это его ужасная
привилегия: _ему нельзя выйти_ за ворота своего двора, а позволяется только
_выехать_, и то не на одном и даже не на двух, а непременно на четырех
животных, да еще, пожалуй, под трезвон колоколов.
Надо пожить в таком положении, чтобы понять, до чего оно тягостно и как
вредно оно отзывается на всем организме. Сколько сил и способностей, может
быть, погибло жертвою одной этой привилегии? И как тяготятся этою
привилегиею многие из тех, которым завидуют люди, считающие блаженством
"есть и не просиживать зоба".
Мой родной брат, довольно известный врач, _специалист по женским
болезням_, живет в г. Киеве, в собственном доме, бок о бок с Михайловским
монастырем, где имеет пребывание местный викарный епископ. По своей
акушерской практике брат мой никаких сношений с своими черными соседями не
имел и не надеялся практиковать у них, но вот однажды темною осеннею ночью
(несколько лет тому назад) к нему звонится монах и во чго бы то ни стало
просит его поспешить на помощь к преосвященному Порфирию. {Пр. Порфирий
Успенский, известный писатель о Востоке. Скончался в Москве на покое. (Прим.
автора.)}
Доктор подумал, что монах ошибся дверями, и при казал слуге разъяснить
иноку, что он врач-акушер и для епископа не годится. Но слуга, вышедший к
монаху с этим ответом, возвращается назад и говорит, что монах не ошибся,
что он именно прислан к моему брату, которого владыка просит прийти как
можно скорее, потому что ему очень худо.
- Что же такое с ним? - спрашивает доктор.
- Очень худо, - говорит: - в животе что-то разнесло.
"Ну, - думает акушер, - если дело в животе, так это уже недалеко от
моей специальности", - и пошел, как всегда ходит к требующим его помощи, с
мешком своих акушерских снастей и снарядов. Мы было отсоветовали ему не
заносить в монастырь этого духа, но он не послушался.
- Надо взять, - говорит, - я без них как без рук. И он отлично сделал,
что настоял на своем. Возвращается он назад перед самым утром, с ароматною
сигарою в зубах, и смеется. Расспрашиваем его: где был?
- Да, действительно, - говорит, - был у архиерея.
- А кому же ты у него помогал?
- Да ему же и помогал.
- Неужели, - спрашиваем, - и инструменты недаром брал?
-
одно... грибное. Некоторые епископы теперь даже берут для себя стол попросту
из кухмистерских, где питается всякий "разночинец". (Прим. автора.)}
Один из наших молодых епископов, известный уже своими литературными
трудами, усердно возделывал сад при своем архиерейском доме. Гостя лето в
том городе и часто посещая его преосвященство, я почти всегда заставал его
или за граблями, или за лопатой и раз спросил: с каких пор он сделался таким
страстным садоводом?
- Ничуть не бывало, - отвечал он, - я вовсе не люблю садоводства.
- А зачем же вы всегда трудитесь в саду?
- Это по необходимости.
Я полюбопытствовал узнать: по какой необходимости?
- А по такой, - отвечал он, - что с тех пор, как, учинившись архиереем,
я лишен _права двигаться_, то начал страдать невыносимыми головными болями;
жирею, как каплун, и того и гляжу, что меня кондрашка стукнет.
Взаправду: кто из всех смертных, не исключая даже колодников, может
считать себя лишенным такого важного и необходимого права, как "_право
двигаться_"? Кажется, никто... кроме русского архиерея. Это его ужасная
привилегия: _ему нельзя выйти_ за ворота своего двора, а позволяется только
_выехать_, и то не на одном и даже не на двух, а непременно на четырех
животных, да еще, пожалуй, под трезвон колоколов.
Надо пожить в таком положении, чтобы понять, до чего оно тягостно и как
вредно оно отзывается на всем организме. Сколько сил и способностей, может
быть, погибло жертвою одной этой привилегии? И как тяготятся этою
привилегиею многие из тех, которым завидуют люди, считающие блаженством
"есть и не просиживать зоба".
Мой родной брат, довольно известный врач, _специалист по женским
болезням_, живет в г. Киеве, в собственном доме, бок о бок с Михайловским
монастырем, где имеет пребывание местный викарный епископ. По своей
акушерской практике брат мой никаких сношений с своими черными соседями не
имел и не надеялся практиковать у них, но вот однажды темною осеннею ночью
(несколько лет тому назад) к нему звонится монах и во чго бы то ни стало
просит его поспешить на помощь к преосвященному Порфирию. {Пр. Порфирий
Успенский, известный писатель о Востоке. Скончался в Москве на покое. (Прим.
автора.)}
Доктор подумал, что монах ошибся дверями, и при казал слуге разъяснить
иноку, что он врач-акушер и для епископа не годится. Но слуга, вышедший к
монаху с этим ответом, возвращается назад и говорит, что монах не ошибся,
что он именно прислан к моему брату, которого владыка просит прийти как
можно скорее, потому что ему очень худо.
- Что же такое с ним? - спрашивает доктор.
- Очень худо, - говорит: - в животе что-то разнесло.
"Ну, - думает акушер, - если дело в животе, так это уже недалеко от
моей специальности", - и пошел, как всегда ходит к требующим его помощи, с
мешком своих акушерских снастей и снарядов. Мы было отсоветовали ему не
заносить в монастырь этого духа, но он не послушался.
- Надо взять, - говорит, - я без них как без рук. И он отлично сделал,
что настоял на своем. Возвращается он назад перед самым утром, с ароматною
сигарою в зубах, и смеется. Расспрашиваем его: где был?
- Да, действительно, - говорит, - был у архиерея.
- А кому же ты у него помогал?
- Да ему же и помогал.
- Неужели, - спрашиваем, - и инструменты недаром брал?
-