Да, - говорит, - одна инструментина пригодилась, - и рассказывает
вообще следующее.
- Прихожу, - говорит, - в спальню и вижу - архиерей лежит и стонет:
"Ох, доктор! как вы медлите... мне худо".
Я ему отвечаю: "Извините, владыка, ведь я акушер и лечу специально
одних женщин". А он говорит:
"Ах, полноте, пожалуйста: есть ли когда теперь это разбирать, - да у
меня, может быть, и болезнь-то женская".
"Что же у вас такое?"
"Брюхо вспучило - совсем задыхаюсь".
- И вижу, - говорит доктор, - он действительно так тяжело дышит, что
даже весь побагровел и глазами нехорошо водит; а в брюхе, где ни постучу,
все страшно вздуто.
"У вас, - говорю, - все это газами полно - и ничего более".
"Да я и сам, - отвечает, - думал, что в ином-то ни в чем вы меня не
обличите, а только помогайте".
"Желудок надо скорее очистить", - сказал доктор.
"И не трудитесь: все напрасно: одеревенел и не чистится".
И архиерей назвал самые сильнейшие слабительные, которые он (сам
изрядный знаток медицины) употреблял, но все бесполезно.
"Худо", - молвил акушер.
"Да-с, - отвечал епископ, - совсем весь свой аппарат испортил. Хоть
ничего не ешь и не пей, а все его не убережешь в этой нечеловеческой жизни.
Но теперь... умоляю... хоть какую-нибудь струменцию, что ли, в ход пустить,
только бы полегчало".
Тут-то и пригодилась инструментина из акушерского ридикюля, а после
принесенного ею быстрого облегчения настал приятный разговор, начавшийся с
того, что врач сказал облегченному святителю, что он ему не будет ничего
прописывать, потому что болезнь его не от случайной неумеренности, а от
недостатка воздуха и движения, но что состояние его, обусловливаемое этими
причинами, очень серьезно и угрожает его жизни.
"Ах, я с вами согласен, - отвечал пр. Порфирий. - Но что же вы мне
посоветуете?"
"Больше ходить по воздуху, преимущественно по горкам, которых у нас так
много".
"Как же, как же... прекрасно; да еще бы, может быть, часа полтора в
сутки верхом на коне поездить?"
"Это бы очень полезно".
"Сядьте же, дорогой сосед, поскорее к моему столу и напишите мне все
это, по старой формуле, "cum deo". {С богом (лат.).}
"Зачем же это писать, когда я вам это так ясно сказал".
"Да мало ли что вы мне сказали. Я и сам без вас все это знаю. Нет, а вы
мне это напишите, а я попробую в синод просьбу послать и приложу ваш рецепт:
не разрешат ли мне, хоть _ради спасения жизни, часа два в день по улицам
пешком ходить?_ Но нет, впрочем, не хочу вас напрасно и затруднять, не
пишите. И св. синод мне такой льготы не разрешит, да и благочестивые люди
мне не дадут пешком ходить: все под благословение будут становиться. Другое
бы дело верхом ездить, я это и люблю, и когда-то много на Востоке на коне
ездил, и тогда никаких этих припадков не знал, но на Востоке наш брат
счастливее, там при турках проще можно жить и свободнее можно двигаться".
"Ну, вы бы, - говорит доктор, - как-нибудь у себя дома устроили себе
моцион".
"Летом, когда сад открыт, я хожу по саду. Хоть и скучно все по одному
месту топотать, но топочу. А вот как придет осень с дождями, так и сел. Куда
же в топь-то лезть? А на дворе на мощеные дорожки выйти - опять
благословляться пристанут. И сижу в комнате. Зима, все дни дома, и весь
весенний ранок тоже дома. Вот вы и
вообще следующее.
- Прихожу, - говорит, - в спальню и вижу - архиерей лежит и стонет:
"Ох, доктор! как вы медлите... мне худо".
Я ему отвечаю: "Извините, владыка, ведь я акушер и лечу специально
одних женщин". А он говорит:
"Ах, полноте, пожалуйста: есть ли когда теперь это разбирать, - да у
меня, может быть, и болезнь-то женская".
"Что же у вас такое?"
"Брюхо вспучило - совсем задыхаюсь".
- И вижу, - говорит доктор, - он действительно так тяжело дышит, что
даже весь побагровел и глазами нехорошо водит; а в брюхе, где ни постучу,
все страшно вздуто.
"У вас, - говорю, - все это газами полно - и ничего более".
"Да я и сам, - отвечает, - думал, что в ином-то ни в чем вы меня не
обличите, а только помогайте".
"Желудок надо скорее очистить", - сказал доктор.
"И не трудитесь: все напрасно: одеревенел и не чистится".
И архиерей назвал самые сильнейшие слабительные, которые он (сам
изрядный знаток медицины) употреблял, но все бесполезно.
"Худо", - молвил акушер.
"Да-с, - отвечал епископ, - совсем весь свой аппарат испортил. Хоть
ничего не ешь и не пей, а все его не убережешь в этой нечеловеческой жизни.
Но теперь... умоляю... хоть какую-нибудь струменцию, что ли, в ход пустить,
только бы полегчало".
Тут-то и пригодилась инструментина из акушерского ридикюля, а после
принесенного ею быстрого облегчения настал приятный разговор, начавшийся с
того, что врач сказал облегченному святителю, что он ему не будет ничего
прописывать, потому что болезнь его не от случайной неумеренности, а от
недостатка воздуха и движения, но что состояние его, обусловливаемое этими
причинами, очень серьезно и угрожает его жизни.
"Ах, я с вами согласен, - отвечал пр. Порфирий. - Но что же вы мне
посоветуете?"
"Больше ходить по воздуху, преимущественно по горкам, которых у нас так
много".
"Как же, как же... прекрасно; да еще бы, может быть, часа полтора в
сутки верхом на коне поездить?"
"Это бы очень полезно".
"Сядьте же, дорогой сосед, поскорее к моему столу и напишите мне все
это, по старой формуле, "cum deo". {С богом (лат.).}
"Зачем же это писать, когда я вам это так ясно сказал".
"Да мало ли что вы мне сказали. Я и сам без вас все это знаю. Нет, а вы
мне это напишите, а я попробую в синод просьбу послать и приложу ваш рецепт:
не разрешат ли мне, хоть _ради спасения жизни, часа два в день по улицам
пешком ходить?_ Но нет, впрочем, не хочу вас напрасно и затруднять, не
пишите. И св. синод мне такой льготы не разрешит, да и благочестивые люди
мне не дадут пешком ходить: все под благословение будут становиться. Другое
бы дело верхом ездить, я это и люблю, и когда-то много на Востоке на коне
ездил, и тогда никаких этих припадков не знал, но на Востоке наш брат
счастливее, там при турках проще можно жить и свободнее можно двигаться".
"Ну, вы бы, - говорит доктор, - как-нибудь у себя дома устроили себе
моцион".
"Летом, когда сад открыт, я хожу по саду. Хоть и скучно все по одному
месту топотать, но топочу. А вот как придет осень с дождями, так и сел. Куда
же в топь-то лезть? А на дворе на мощеные дорожки выйти - опять
благословляться пристанут. И сижу в комнате. Зима, все дни дома, и весь
весенний ранок тоже дома. Вот вы и