а зато нашел на его стене знакомый
образ, сооружения сестер вологодской обители. Владыка вскипел и, призвав
келейника, сию же минуту избил его не только руками, но и ногами.
Раздраженный епископ бил взяточника до изнеможения сил и, престав от сего
делания, сейчас же послал сию самую "несытую скотину" отнести игуменье
образ, которым эта назойливая женщина, по своему непослушанию и упрямству,
довела своего владыку до такого гнева, что он, по словам очевидца, "несмотря
на свой досадительно малый рост, являл энергию и силу Великого Петра".
Поступок, конечно, горячий и не архипастырский, но не нужно и не должно
забывать, что все это происходило в оные, относительно недавние, времена,
когда считалось неблаговидным, чтобы духовный правитель имел у себя даже для
чистки сапог и других домашних услуг простого наемного человека, который
удобнее тем, что он привычнее к лакейскому делу и не пользуется в глазах
невежд авторитетом лакея монашествующего. Тогда архиерей непременно должен
был терпеть при себе если не ту, так другую "несытую скотину", облеченную в
долгую одежду и препоясанную по чреслам поясом усменным. Этого требовал
закорузлый этикет владычных домов, об упраздненении которого, впрочем, еще и
поныне скорбят иные ханжи и пустосвяты.
Теперь все это уже отошло в область минувшего: нынче уже не слыхать,
чтобы архиереи дрались; вероятно, они не дерутся, да и не будут драться.
{Слова эти, к крайнему моему удивлению, вызвали самое неожиданное
опровержение из Москвы, где, как нарочно, на этот грех один из тамошних
святителей в октябре месяце 1878 г. "избил в кровь какого-то монаха, отца
Меркурия". - Такая опрометчивость с моей стороны поставлена газетами мне на
вид ("Новости", 4 ноября 1878 г., Э 282), и я должен повиниться, что никаких
оправданий принести не могу. Я думал, что архиереи не будут более драться,
но вышло, что я ошибся. (Прим. автора.)} И в этом опять нельзя не видеть их
важного преимущества перед всеми обыкновенными смертными: обыкновенные люди
на Руси, по общим приметам, посмирнели со времени введения мировых
учреждений, - говоря простым языком, они "испугались мирового", но архиерею
мировой не страшен. Если бы случилось, что нынче кого-нибудь прибил бы
архиерей, то побитый напрасно пошел бы жаловаться к мировому - мировой
архиерею не судья. Архиерей превыше суда мирского и потому страхов его не
страшится и не боится. {Происшествие с московским о. Меркурием это
подтвердило. О. Меркурий, как писано о нем, не нашел никакой справы на
избившего его святителя. Известие это в органе св. синода, сколько я знаю,
не опровергнуто. (Прим. автора.)} Всеобщий русский укротитель, наш мировой,
несомненно не укрощал ни одного архиерея - архиерей сам себя укротил и
засмирел. Отчего же это! Что так благодетельно подействовало на архиерейские
нравы? Некоторые указывают как на причинное в этом событие на соборную
историю калужского епископа Григория, которого кинулся бить недовольный им
дьячок. Но это. очевидно, такое же случайное происшествие, как и другая
соборная история киевская, когда была провозглашена анафема епископу
Филарету Филаретову (впоследствии епископу рижскому), и третья история в
петербургском соборе с викарием Добронравиным, в которого был брошен камень.
Все это происшествия чисто случайного характера, каковые бывали и прежд
образ, сооружения сестер вологодской обители. Владыка вскипел и, призвав
келейника, сию же минуту избил его не только руками, но и ногами.
Раздраженный епископ бил взяточника до изнеможения сил и, престав от сего
делания, сейчас же послал сию самую "несытую скотину" отнести игуменье
образ, которым эта назойливая женщина, по своему непослушанию и упрямству,
довела своего владыку до такого гнева, что он, по словам очевидца, "несмотря
на свой досадительно малый рост, являл энергию и силу Великого Петра".
Поступок, конечно, горячий и не архипастырский, но не нужно и не должно
забывать, что все это происходило в оные, относительно недавние, времена,
когда считалось неблаговидным, чтобы духовный правитель имел у себя даже для
чистки сапог и других домашних услуг простого наемного человека, который
удобнее тем, что он привычнее к лакейскому делу и не пользуется в глазах
невежд авторитетом лакея монашествующего. Тогда архиерей непременно должен
был терпеть при себе если не ту, так другую "несытую скотину", облеченную в
долгую одежду и препоясанную по чреслам поясом усменным. Этого требовал
закорузлый этикет владычных домов, об упраздненении которого, впрочем, еще и
поныне скорбят иные ханжи и пустосвяты.
Теперь все это уже отошло в область минувшего: нынче уже не слыхать,
чтобы архиереи дрались; вероятно, они не дерутся, да и не будут драться.
{Слова эти, к крайнему моему удивлению, вызвали самое неожиданное
опровержение из Москвы, где, как нарочно, на этот грех один из тамошних
святителей в октябре месяце 1878 г. "избил в кровь какого-то монаха, отца
Меркурия". - Такая опрометчивость с моей стороны поставлена газетами мне на
вид ("Новости", 4 ноября 1878 г., Э 282), и я должен повиниться, что никаких
оправданий принести не могу. Я думал, что архиереи не будут более драться,
но вышло, что я ошибся. (Прим. автора.)} И в этом опять нельзя не видеть их
важного преимущества перед всеми обыкновенными смертными: обыкновенные люди
на Руси, по общим приметам, посмирнели со времени введения мировых
учреждений, - говоря простым языком, они "испугались мирового", но архиерею
мировой не страшен. Если бы случилось, что нынче кого-нибудь прибил бы
архиерей, то побитый напрасно пошел бы жаловаться к мировому - мировой
архиерею не судья. Архиерей превыше суда мирского и потому страхов его не
страшится и не боится. {Происшествие с московским о. Меркурием это
подтвердило. О. Меркурий, как писано о нем, не нашел никакой справы на
избившего его святителя. Известие это в органе св. синода, сколько я знаю,
не опровергнуто. (Прим. автора.)} Всеобщий русский укротитель, наш мировой,
несомненно не укрощал ни одного архиерея - архиерей сам себя укротил и
засмирел. Отчего же это! Что так благодетельно подействовало на архиерейские
нравы? Некоторые указывают как на причинное в этом событие на соборную
историю калужского епископа Григория, которого кинулся бить недовольный им
дьячок. Но это. очевидно, такое же случайное происшествие, как и другая
соборная история киевская, когда была провозглашена анафема епископу
Филарету Филаретову (впоследствии епископу рижскому), и третья история в
петербургском соборе с викарием Добронравиным, в которого был брошен камень.
Все это происшествия чисто случайного характера, каковые бывали и прежд