е, но
на архиереев не производили нынешнего отрадного влияния. {Охотники видеть во
всякой такой случайности что-то "систематическое" забывают харьковский
случай, когда анафему архиерею хватил посреди собора в день православия его
же соборный протодиакон. Но тут систематического было только то, что прежде
чем хватить анафему своему архиерею, отец протодиакон хватил дома что-то
другое, без чего будто бы этим особам "нельзя выкричать большое служение".
Епископ Филарет Гумилевский (историк церкви), которого это всех ближе
касалось, однако, очевидно, не считал это ни за что систематическое: он хотя
и наказал виновного, но не строго и не мстительно. (Прим. автора.)} А потому
в заметном нынешнем самоукрощении особ этого сана, я думаю, нельзя считать
виновниками раздражительных маньяков, возглашающих архиереям анафемы или
мечущих в них камни. Мне кажется, что, может быть, гораздо основательнее,
видеть здесь влияние общего _духа времени_, который, как бы он кем ни
понимался и ни истолковывался, но, по прекрасному выражению И. С. Тургенева,
оказывает на всех неодолимое давление, побуждая всякое величие _опрощаться_.
Правда, что некоторые из особ гражданских и военных до сих пор еще как бы
этого не чувствуют и, опять по выражению того же Тургенева, продолжают в
военном генеральстве "хрипеть", а в статском "гундосить": но архиереев и
нельзя ставить с этими на одну доску; так как между архиереями, несмотря на
их владычное своенравие, всегда были и есть люди по преимуществу умные, и
потому нимало не удивительно, что направление времени ими почувствовано
сильнее, чем другими. Тот бы глубоко заблуждался, кто хотел бы настаивать,
будто архиереи изменились поневоле и с напуга. У них не может быть никакого
напуга. Живой русский такт, присущий этим людям, выросшим на русских
поповках и погостях, дает им верную оценку всяких событий, в которых,
несмотря на их порою заносчивый характер, нет ничего способного напугать
настоящего русского человека, знающего Русь, как она есть. Нет, архиереи
_опростились_ просто потому, что все живое и все желающее еще жить теперь
опрощается, по неодолимому закону событий, которых никакие тайные гундосы не
могут ни остановить, ни направить по иному направлению. Так называемый
_престиж_ потерялся в заботах тяглой жизни, и его не только не для чего
искать, но даже и не у кого более искать. Даже те, которые были окутаны этим
_престижем_ с ног до головы, и тем "сие оружие оскудеша вконец". Остается
еще какое-то русско-татарское кочевряженье, но и оно уже никому не внушает
ни почтения, ни страха. "Жизнь - по выражению поэта (И. С. Никитина) -
изнывает в заботе о хлебе".
Русь хочет _устраиваться, а не великатиться_, и изменить ее настроение
в противоположном духе _невозможно_. Кто этого не понимает, о том можно
_только жалеть_...
Понимать свое время и уметь действовать в нем сообразно лучшим его
запросам - это не значит раболепствовать воле масс; нет, это значит только
чувствовать потребность "одной с ними жизнью дышать и внимать их сердец
трепетанью". И наши лучшие архиереи этого хотят. Откидывая насильственно к
ним привитой и никогда им не шедший византийский этикет, они сами хотят
_опроститься_ по-русски и стать людьми народными, с которыми по крайней мере
отраднее будет ждать каких-либо _настоящих_ мер, способных утолить нашу
религиозную
на архиереев не производили нынешнего отрадного влияния. {Охотники видеть во
всякой такой случайности что-то "систематическое" забывают харьковский
случай, когда анафему архиерею хватил посреди собора в день православия его
же соборный протодиакон. Но тут систематического было только то, что прежде
чем хватить анафему своему архиерею, отец протодиакон хватил дома что-то
другое, без чего будто бы этим особам "нельзя выкричать большое служение".
Епископ Филарет Гумилевский (историк церкви), которого это всех ближе
касалось, однако, очевидно, не считал это ни за что систематическое: он хотя
и наказал виновного, но не строго и не мстительно. (Прим. автора.)} А потому
в заметном нынешнем самоукрощении особ этого сана, я думаю, нельзя считать
виновниками раздражительных маньяков, возглашающих архиереям анафемы или
мечущих в них камни. Мне кажется, что, может быть, гораздо основательнее,
видеть здесь влияние общего _духа времени_, который, как бы он кем ни
понимался и ни истолковывался, но, по прекрасному выражению И. С. Тургенева,
оказывает на всех неодолимое давление, побуждая всякое величие _опрощаться_.
Правда, что некоторые из особ гражданских и военных до сих пор еще как бы
этого не чувствуют и, опять по выражению того же Тургенева, продолжают в
военном генеральстве "хрипеть", а в статском "гундосить": но архиереев и
нельзя ставить с этими на одну доску; так как между архиереями, несмотря на
их владычное своенравие, всегда были и есть люди по преимуществу умные, и
потому нимало не удивительно, что направление времени ими почувствовано
сильнее, чем другими. Тот бы глубоко заблуждался, кто хотел бы настаивать,
будто архиереи изменились поневоле и с напуга. У них не может быть никакого
напуга. Живой русский такт, присущий этим людям, выросшим на русских
поповках и погостях, дает им верную оценку всяких событий, в которых,
несмотря на их порою заносчивый характер, нет ничего способного напугать
настоящего русского человека, знающего Русь, как она есть. Нет, архиереи
_опростились_ просто потому, что все живое и все желающее еще жить теперь
опрощается, по неодолимому закону событий, которых никакие тайные гундосы не
могут ни остановить, ни направить по иному направлению. Так называемый
_престиж_ потерялся в заботах тяглой жизни, и его не только не для чего
искать, но даже и не у кого более искать. Даже те, которые были окутаны этим
_престижем_ с ног до головы, и тем "сие оружие оскудеша вконец". Остается
еще какое-то русско-татарское кочевряженье, но и оно уже никому не внушает
ни почтения, ни страха. "Жизнь - по выражению поэта (И. С. Никитина) -
изнывает в заботе о хлебе".
Русь хочет _устраиваться, а не великатиться_, и изменить ее настроение
в противоположном духе _невозможно_. Кто этого не понимает, о том можно
_только жалеть_...
Понимать свое время и уметь действовать в нем сообразно лучшим его
запросам - это не значит раболепствовать воле масс; нет, это значит только
чувствовать потребность "одной с ними жизнью дышать и внимать их сердец
трепетанью". И наши лучшие архиереи этого хотят. Откидывая насильственно к
ним привитой и никогда им не шедший византийский этикет, они сами хотят
_опроститься_ по-русски и стать людьми народными, с которыми по крайней мере
отраднее будет ждать каких-либо _настоящих_ мер, способных утолить нашу
религиозную