доводить наших святителей до прегрешений,
которых те, по своей известной солидности, конечно, ни за что бы без женской
докуки не сделали. Так, например, о покойном "русском Златоусте" Иннокентии
Таврическом (Борисове) известно, что он был человек не только умный и
даровитый, но и до того свободомысленный, что, бывши киевским ректором,
прощал и покрывал грубые кощунственные выходки В. И. Аскоченского, а в
письмах своих к Максимовичу, даже прежде Флуранса, вступался за "душу бедных
животных". Анекдотов о его либерализме было много, и они достоверны, хотя
добрая их половина свидетельствует, что этот замечательный человек был
несвободен от некоторого, в своем роде хлыщеватого фатовства. {Так,
например, едва ли многие знают, что изумлявшая современников
_разносторонность_ сведений знаменитого Иннокентия часто почерпалась им на
краткосрочное подержание из карманной французской "Энциклопедии мыслей".
"Русский Златоуст", отправляясь куда-либо, где ему предстояло блеснуть,
подготовлялся по этой книжке, которая, говорят, и найдена в столе
преосвященного после его смерти. "Воспитаньем, слава богу, у нас немудрено
блеснуть". (Прим. автора.)} Однако все это можно совместить и помирить с
многосторонностию увлекавшейся художественной натуры Иннокентия. Но вот чему
совершенно трудно поверить, - это что высокопросвященный либерал Иннокентий
мог хоть раз в жизни драться, и притом драться весьма демократически,
сердитее и азартнее прославившегося в этом деле Смарагда или блаженной
памяти уфимского Августина, который, говорят, бивал архимандрита Филарета
Амфитеатрова, бывшего впоследствии киевским митрополитом. И что же: кто
довел до такого поступка нашего даровитейшего витию Иннокентия? Женщина, и
вдобавок инокиня, и даже игуменья.
Один сотрудник преподобного Иннокентия по переводу богослужебных книг
на зырянский язык рассказывал мне и многим другим следующую энергическую
расправу "русского Златоуста". Владыка Иннокентий служил как-то в
вологодском или в устюжском женском монастыре, сестры которого вместе с
своею игуменьею поднесли ему за это довольно ценный образ. Зная скудость
средств бедной обители, Иннокентий не захотел принять этого ценного и притом
ему совершенно ненужного подарка. Он усердно поблагодарил мать игуменью и
сестер, но икону просил их оставить у себя. Верно, он думал, что они найдут
как-нибудь средство реализировать произведенные на нее затраты: поступок,
конечно, благоразумный и вполне достойный памяти Иннокентия. Послушайся
благочестивые сестры обители своего доброго и рассудительного архипастыря -
все бы прекрасно и обошлось. Но им это пришлось не по обычаю, и они таки
доставили образ в архиерейский дом, где одна из именуемых петровским
регламентом "несытых архиерейских скотин" за известную мзду взялась передать
тот образ владыке и якобы это и исполнила. Благочестивые сестры добились
своего и успокоились.
Прошло немало времени; владыка занимается своими учеными трудами и
сверяет с сотрудником зырянские книги, как вдруг однажды ему понадобился его
келейник, который, как на грех, на ту пору отлучился и не явился по
владычному зову. Сотрудник хотел пойти и позвать его, но скорый Иннокентий
предупредил и сам прошел в келейницкую, где думал застать своего служку
спящим. Но келейника он тут не нашел,
которых те, по своей известной солидности, конечно, ни за что бы без женской
докуки не сделали. Так, например, о покойном "русском Златоусте" Иннокентии
Таврическом (Борисове) известно, что он был человек не только умный и
даровитый, но и до того свободомысленный, что, бывши киевским ректором,
прощал и покрывал грубые кощунственные выходки В. И. Аскоченского, а в
письмах своих к Максимовичу, даже прежде Флуранса, вступался за "душу бедных
животных". Анекдотов о его либерализме было много, и они достоверны, хотя
добрая их половина свидетельствует, что этот замечательный человек был
несвободен от некоторого, в своем роде хлыщеватого фатовства. {Так,
например, едва ли многие знают, что изумлявшая современников
_разносторонность_ сведений знаменитого Иннокентия часто почерпалась им на
краткосрочное подержание из карманной французской "Энциклопедии мыслей".
"Русский Златоуст", отправляясь куда-либо, где ему предстояло блеснуть,
подготовлялся по этой книжке, которая, говорят, и найдена в столе
преосвященного после его смерти. "Воспитаньем, слава богу, у нас немудрено
блеснуть". (Прим. автора.)} Однако все это можно совместить и помирить с
многосторонностию увлекавшейся художественной натуры Иннокентия. Но вот чему
совершенно трудно поверить, - это что высокопросвященный либерал Иннокентий
мог хоть раз в жизни драться, и притом драться весьма демократически,
сердитее и азартнее прославившегося в этом деле Смарагда или блаженной
памяти уфимского Августина, который, говорят, бивал архимандрита Филарета
Амфитеатрова, бывшего впоследствии киевским митрополитом. И что же: кто
довел до такого поступка нашего даровитейшего витию Иннокентия? Женщина, и
вдобавок инокиня, и даже игуменья.
Один сотрудник преподобного Иннокентия по переводу богослужебных книг
на зырянский язык рассказывал мне и многим другим следующую энергическую
расправу "русского Златоуста". Владыка Иннокентий служил как-то в
вологодском или в устюжском женском монастыре, сестры которого вместе с
своею игуменьею поднесли ему за это довольно ценный образ. Зная скудость
средств бедной обители, Иннокентий не захотел принять этого ценного и притом
ему совершенно ненужного подарка. Он усердно поблагодарил мать игуменью и
сестер, но икону просил их оставить у себя. Верно, он думал, что они найдут
как-нибудь средство реализировать произведенные на нее затраты: поступок,
конечно, благоразумный и вполне достойный памяти Иннокентия. Послушайся
благочестивые сестры обители своего доброго и рассудительного архипастыря -
все бы прекрасно и обошлось. Но им это пришлось не по обычаю, и они таки
доставили образ в архиерейский дом, где одна из именуемых петровским
регламентом "несытых архиерейских скотин" за известную мзду взялась передать
тот образ владыке и якобы это и исполнила. Благочестивые сестры добились
своего и успокоились.
Прошло немало времени; владыка занимается своими учеными трудами и
сверяет с сотрудником зырянские книги, как вдруг однажды ему понадобился его
келейник, который, как на грех, на ту пору отлучился и не явился по
владычному зову. Сотрудник хотел пойти и позвать его, но скорый Иннокентий
предупредил и сам прошел в келейницкую, где думал застать своего служку
спящим. Но келейника он тут не нашел,