тать достаточным удостоверением?"
"Я велю спросить благочинного... и тогда распоряжусь".
"Но это будет не скоро, и, вы простите меня, я не думаю, чтобы
благочинный, его родственник, был более достоверным свидетелем, чем я, дочь
человека, известную правдивость которого ценил государь, или чем мои
крестьяне, страдающие от попа-лихоимца".
От последнего слова владыка пошевелился и, как бы желая встать,
прошептал:
"Я чту память вашего родителя, но... дела должны идти в своем порядке".
"Так дайте хотя средство унять его как-нибудь, пока это дело будет
переходить свои несносные порядки!" - сказала я, чувствуя, что более не
могу, да и не хочу владеть собою.
"Прикажите сказать ему... моим именем, что мне... о нем доложено".
"Для него ничего не значит ваше имя".
Владыка остановил свои ручки, но терпеливо ответил:
"Это... не может быть".
"Нет, извините: я не приучена лгать, и если я вам это говорю, то это
именно так и есть. Я ему давно говорила, что буду вам жаловаться, но он
отвечал: "Владыка нам ни шьет, ни порет, а нам пить-есть надо".
И только что я это проговорила, как тихий голос владыки исчез и угасший
взгляд его загорелся: он пристально воззрился на меня во все глаза и, точно
вырастая с дивана, как выдвижной великан в цирке, произнес звучным, сильным
и полным голосом:
"_Он вам это сказал?!_"
"Да, - отвечала я, - он сказал: "владыка нам ни шьет, ни порет..."
И не успела я повторить всей фразы, как в дрожащей руке владыки
судорожно зазвенел серебряный колокольчик, и... я через полчаса могла со
станции железной дороги послать в деревню известие, что корыстолюбивый поп
от нас уже взят.
Этот незначительный случай, я думаю, может показать, с одной стороны,
что наши владыки очень осторожны в своих расправах с духовенством и склонны
к решительным мерам только тогда, когда узнают о недостатке субординационной
почтительности в иерархии. С другой же стороны, отсюда можно видеть, что при
всей прозорливости наших епископов, каковою, по мнению многих, особенно
отличался сейчас упомянутый святитель, и они, эти высокоблагодатные люди,
все-таки могут погрешать и быть жертвами своей доверчивости. Так это и
случилось в рассказанном мною случае. Корыстолюбивый поп, виновный во
множестве дурных поступков, не виноват был только в том, что ему навязала
приведенная в азарт графиня: _он никогда не говорил погубивших его слов, что
"владыка ему ни шьет, ни порет"_.
"ГЛАВА ПЯТАЯ"
Однако, если бы предшествовавший случай был поставлен в вину владыке,
который так незаметно попал в женские сети, то не надо забывать, что этих
опасных сетей иногда не избегали даже и такие святые, которые творили чудеса
еще заживо. Но зато у нас известны и другие епископы, которых никакие жены
не могли уловить, в свои сети. Один из таковых, например, достойный Иоанн
Смоленский, о котором ходит следующий анекдот.
Вскоре по прибытии его в Смоленск, даже едва ли не после первой
совершенной им там службы, две местные "аристократки" пожаловали в его
приемную и приказали о себе доложить.
Архиерей между тем уже успел снять рясу и сел с стаканом чая к своему
рабочему столу, на котором, вероятно, написаны многие из его вдохновенных и
глубоких сочинений.
Услыхав доклад о посетивших его дамах, Иоанн удивился их желанию его
вид
"Я велю спросить благочинного... и тогда распоряжусь".
"Но это будет не скоро, и, вы простите меня, я не думаю, чтобы
благочинный, его родственник, был более достоверным свидетелем, чем я, дочь
человека, известную правдивость которого ценил государь, или чем мои
крестьяне, страдающие от попа-лихоимца".
От последнего слова владыка пошевелился и, как бы желая встать,
прошептал:
"Я чту память вашего родителя, но... дела должны идти в своем порядке".
"Так дайте хотя средство унять его как-нибудь, пока это дело будет
переходить свои несносные порядки!" - сказала я, чувствуя, что более не
могу, да и не хочу владеть собою.
"Прикажите сказать ему... моим именем, что мне... о нем доложено".
"Для него ничего не значит ваше имя".
Владыка остановил свои ручки, но терпеливо ответил:
"Это... не может быть".
"Нет, извините: я не приучена лгать, и если я вам это говорю, то это
именно так и есть. Я ему давно говорила, что буду вам жаловаться, но он
отвечал: "Владыка нам ни шьет, ни порет, а нам пить-есть надо".
И только что я это проговорила, как тихий голос владыки исчез и угасший
взгляд его загорелся: он пристально воззрился на меня во все глаза и, точно
вырастая с дивана, как выдвижной великан в цирке, произнес звучным, сильным
и полным голосом:
"_Он вам это сказал?!_"
"Да, - отвечала я, - он сказал: "владыка нам ни шьет, ни порет..."
И не успела я повторить всей фразы, как в дрожащей руке владыки
судорожно зазвенел серебряный колокольчик, и... я через полчаса могла со
станции железной дороги послать в деревню известие, что корыстолюбивый поп
от нас уже взят.
Этот незначительный случай, я думаю, может показать, с одной стороны,
что наши владыки очень осторожны в своих расправах с духовенством и склонны
к решительным мерам только тогда, когда узнают о недостатке субординационной
почтительности в иерархии. С другой же стороны, отсюда можно видеть, что при
всей прозорливости наших епископов, каковою, по мнению многих, особенно
отличался сейчас упомянутый святитель, и они, эти высокоблагодатные люди,
все-таки могут погрешать и быть жертвами своей доверчивости. Так это и
случилось в рассказанном мною случае. Корыстолюбивый поп, виновный во
множестве дурных поступков, не виноват был только в том, что ему навязала
приведенная в азарт графиня: _он никогда не говорил погубивших его слов, что
"владыка ему ни шьет, ни порет"_.
"ГЛАВА ПЯТАЯ"
Однако, если бы предшествовавший случай был поставлен в вину владыке,
который так незаметно попал в женские сети, то не надо забывать, что этих
опасных сетей иногда не избегали даже и такие святые, которые творили чудеса
еще заживо. Но зато у нас известны и другие епископы, которых никакие жены
не могли уловить, в свои сети. Один из таковых, например, достойный Иоанн
Смоленский, о котором ходит следующий анекдот.
Вскоре по прибытии его в Смоленск, даже едва ли не после первой
совершенной им там службы, две местные "аристократки" пожаловали в его
приемную и приказали о себе доложить.
Архиерей между тем уже успел снять рясу и сел с стаканом чая к своему
рабочему столу, на котором, вероятно, написаны многие из его вдохновенных и
глубоких сочинений.
Услыхав доклад о посетивших его дамах, Иоанн удивился их желанию его
вид