легкой ряске и каком-то колпачке.
Увидав, что я смотрю на него (продолжаю словами графини), он пристально
вперил в меня свои проницательные серые глазки и проговорил мягким,
замирающим полушепотом:
"Чем могу вам служить?"
"Мне нужно видеть владыку", - отвечала я, по-прежнему не оставляя
своего места и своей книги.
"Я тот, кого вы желаете видеть".
"А, в таком случае я прошу у вашего высокопреосвященства благословения
и извинения, что я вас так настойчиво беспокою".
И, бросив на стол свой волюм, я подошла под благословение: он
благословил и торопливо спрятал руку, как бы не желая, чтобы я ее
поцеловала; но на мое извинение не ответил ни слова, а продолжал стоять
столбушкой.
"О, нет же, - подумала я себе, - так в свете не водится: объяснение в
подобной позиции мне неудобно", - и я, отодвинув от стола свое кресло,
пригласила его преосвященство сесть на диван.
Он моргнул раза два глазами и проговорил:
"Я вас слушаю".
- "Нет, - отвечала я, - вы извините меня, владыко: я не могу так с вами
говорить. Это неудобно, чтобы я сидела, а вы меня слушали стоя. Усердно вас
прошу присесть и сидя меня выслушать".
При этом я, как бы опасаясь за его слабость, позволила себе подвести
его за локоть к дивану.
Он не сопротивлялся и сел на диван, а я на кресло.
Мы оба, казалось, были изрядно взволнованы - я его невниманием, а он
моим нахальством, и оба несколько времени молчали.
Я начала первая и, скоро овладев собою, рассказала ему, кажется, о всех
главнейших обидах, какие терпят от его попа мои крестьяне; я просила во что
бы то ни стало взять от нас этого обиралу и дать вместо него в мое село
лучшего человека.
Во время всего моего рассказа я наблюдала владыку и видела, что он
решил себе ни за что не исполнить моей просьбы. И тут моя врожденная
отцовская вспыльчивость сказалась во мне до того решительно, что я способна
была наговорить ему таких вещей, о которых, конечно, сама после бы жалела.
Но я собрала все свои силы и ждала ответа, который последовал неспешно и, по
моим понятиям, в высшей степени возмутительно.
Он опять начал потирать свои руки, взмахнул веками, а потом опять их
опустил и опять взмахнул, и тогда только заговорил с медлительными
расстановками:
"Я получил... ваши письма..."
Воспользовавшись первою паузою, я заметила, что "сомневалась в судьбе
моих писем и очень рада, что они дошли по назначению". А в сущности это меня
еще более бесило.
"Да, они дошли, - продолжал он, - я опасаюсь, что вы вовлечены в
заблуждение..."
"О, будьте покойны, владыко, я не заблуждаюсь: все, что я вам писала и
что теперь говорю, - это сущая правда".
"На духовенство... часто клевещут".
"Очень может быть, но я сама была свидетельницею многих поступков этого
нечестного человека".
При словах "нечестный человек" владыка опять взмахнул веками и,
остановив на мне свои серые глаза, укоризненно молчал. Но видя, что я смотрю
ему в упор, и, может быть, заметив, что во мне хватит терпения пересмотреть
и перемолчать его, он произнес:
"И при собственном видении... все еще возможна... ошибка".
"Нет, извините, владыко, я знаю, что в том, о чем я вам говорю, нет
ошибки".
Он опять замолчал и потом произнес:
"Но я должен быть... в этом удостоверен".
"Что же вам угодно будет счи
Увидав, что я смотрю на него (продолжаю словами графини), он пристально
вперил в меня свои проницательные серые глазки и проговорил мягким,
замирающим полушепотом:
"Чем могу вам служить?"
"Мне нужно видеть владыку", - отвечала я, по-прежнему не оставляя
своего места и своей книги.
"Я тот, кого вы желаете видеть".
"А, в таком случае я прошу у вашего высокопреосвященства благословения
и извинения, что я вас так настойчиво беспокою".
И, бросив на стол свой волюм, я подошла под благословение: он
благословил и торопливо спрятал руку, как бы не желая, чтобы я ее
поцеловала; но на мое извинение не ответил ни слова, а продолжал стоять
столбушкой.
"О, нет же, - подумала я себе, - так в свете не водится: объяснение в
подобной позиции мне неудобно", - и я, отодвинув от стола свое кресло,
пригласила его преосвященство сесть на диван.
Он моргнул раза два глазами и проговорил:
"Я вас слушаю".
- "Нет, - отвечала я, - вы извините меня, владыко: я не могу так с вами
говорить. Это неудобно, чтобы я сидела, а вы меня слушали стоя. Усердно вас
прошу присесть и сидя меня выслушать".
При этом я, как бы опасаясь за его слабость, позволила себе подвести
его за локоть к дивану.
Он не сопротивлялся и сел на диван, а я на кресло.
Мы оба, казалось, были изрядно взволнованы - я его невниманием, а он
моим нахальством, и оба несколько времени молчали.
Я начала первая и, скоро овладев собою, рассказала ему, кажется, о всех
главнейших обидах, какие терпят от его попа мои крестьяне; я просила во что
бы то ни стало взять от нас этого обиралу и дать вместо него в мое село
лучшего человека.
Во время всего моего рассказа я наблюдала владыку и видела, что он
решил себе ни за что не исполнить моей просьбы. И тут моя врожденная
отцовская вспыльчивость сказалась во мне до того решительно, что я способна
была наговорить ему таких вещей, о которых, конечно, сама после бы жалела.
Но я собрала все свои силы и ждала ответа, который последовал неспешно и, по
моим понятиям, в высшей степени возмутительно.
Он опять начал потирать свои руки, взмахнул веками, а потом опять их
опустил и опять взмахнул, и тогда только заговорил с медлительными
расстановками:
"Я получил... ваши письма..."
Воспользовавшись первою паузою, я заметила, что "сомневалась в судьбе
моих писем и очень рада, что они дошли по назначению". А в сущности это меня
еще более бесило.
"Да, они дошли, - продолжал он, - я опасаюсь, что вы вовлечены в
заблуждение..."
"О, будьте покойны, владыко, я не заблуждаюсь: все, что я вам писала и
что теперь говорю, - это сущая правда".
"На духовенство... часто клевещут".
"Очень может быть, но я сама была свидетельницею многих поступков этого
нечестного человека".
При словах "нечестный человек" владыка опять взмахнул веками и,
остановив на мне свои серые глаза, укоризненно молчал. Но видя, что я смотрю
ему в упор, и, может быть, заметив, что во мне хватит терпения пересмотреть
и перемолчать его, он произнес:
"И при собственном видении... все еще возможна... ошибка".
"Нет, извините, владыко, я знаю, что в том, о чем я вам говорю, нет
ошибки".
Он опять замолчал и потом произнес:
"Но я должен быть... в этом удостоверен".
"Что же вам угодно будет счи