ень возможно, что те, которым он
казался неукротимым, вероятно, только не умели себя с ним держать. Не надо
забывать старого правила: "кто хочет, чтобы с ним уважительно обходились
другие, тот прежде всего должен уважать себя сам".
Мне кажется даже, что его преосвященство имел несколько высокий для
русского человека идеал гражданского общества, и потому-то именно он и
раздражался презренным низкопоклонством и лестью окружающих. Он хотел видеть
людей более стойких и потому, встретясь с человеком "здоровой нации", сейчас
же пришел в отрадное состояние удовлетворения. Если бы он ранее встречал
подобное со стороны русских людей, то, наверно, и они могли бы привести его
в такое же доброе расположение. И это, может быть, самый удачный вариант,
которым, мне кажется, напрасно не воспользовался духовный апологет
преосвященного В.
"ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ"
Были также не раз высказываемы жалобы, будто архиереи порою
обнаруживают _неодолимую_ упорность в невнимании к жалобам прихожан на
неудовлетворяющее сих последних приходское духовенство. Было говорено именно
так, что упорство этого рода бывает "_неодолимо_". Мне, с моей точки зрения,
и это кажется преувеличенным, и я постараюсь представить на это пример в
пользу моего мнения.
На этот раз мы будем вести речь об особе очень большой, особе, ездившей
"на шести животных с двумя человеками на запятках", об особе, имевшей видную
роль в истории, известной во всех родах литературы" и во всех подвигах веры,
не исключая строжайшего постничества.
Об этом владыке злые языки говаривали (что даже где-то было и
напечатано), будто он "ел по одной просфоре, но целым попом закусывал". Эта
злобная выходка так при нем и осталась. А между тем один маленький случай,
который я хочу здесь рассказать, может свидетельствовать, что владыка едва
ли имел приписываемый ему странный аппетит "целым попом закусывать". И он,
как увидим, иногда стоял за своих попов, и даже очень твердо.
У графини В, дочери известного партизана Дениса Давыдова, в
свое время очень изящной и бойкой светской дамы, в одной ее M-ской деревне
завелся не в меру деньголюбивый поп. Он притеснял крестьян графини до того,
что те вышли из терпения и не раз уже на него жаловались, но или жалобы
крестьян не доходили по назначению, или же у попа при владыке, как говорят,
была "своя рука". Но как бы там ни было, а только приход никак не мог
избавиться от своего грабителя. О том же, чтобы унять его нестерпимое
корыстолюбие, не могло быть и речи, так он "в сем заматорел, будучи в летах
преклонных".
Но вот приехала из-за границы навестить свои маетности графиня,
обыкновенно постоянно проживавшая в Париже. Крестьяне тотчас же пали ей в
ноги, умоляя ее сиятельство "стать за отца за матерь: ослобонить их от
ворога", причем, разумеется, рассказали все, или по крайней мере многие,
проделки "ненасытного" пастыря.
Графиня вскипела и позвала к себе "ненасытного", но тот не только не
покаялся, а еще оказался искусным ответчиком и нагрубил барыне вволю.
Пылкая и тогда еще очень молодая дама сейчас же написала обо всем этом
самое энергическое письмо владыке и была уверена, что его преосвященство
непременно обратит внимание на ее справедливую просьбу, а может быть, даже и
сам ей ответит с галантною вежливостью монсиньора Дарбуа. Но русский
влад
казался неукротимым, вероятно, только не умели себя с ним держать. Не надо
забывать старого правила: "кто хочет, чтобы с ним уважительно обходились
другие, тот прежде всего должен уважать себя сам".
Мне кажется даже, что его преосвященство имел несколько высокий для
русского человека идеал гражданского общества, и потому-то именно он и
раздражался презренным низкопоклонством и лестью окружающих. Он хотел видеть
людей более стойких и потому, встретясь с человеком "здоровой нации", сейчас
же пришел в отрадное состояние удовлетворения. Если бы он ранее встречал
подобное со стороны русских людей, то, наверно, и они могли бы привести его
в такое же доброе расположение. И это, может быть, самый удачный вариант,
которым, мне кажется, напрасно не воспользовался духовный апологет
преосвященного В.
"ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ"
Были также не раз высказываемы жалобы, будто архиереи порою
обнаруживают _неодолимую_ упорность в невнимании к жалобам прихожан на
неудовлетворяющее сих последних приходское духовенство. Было говорено именно
так, что упорство этого рода бывает "_неодолимо_". Мне, с моей точки зрения,
и это кажется преувеличенным, и я постараюсь представить на это пример в
пользу моего мнения.
На этот раз мы будем вести речь об особе очень большой, особе, ездившей
"на шести животных с двумя человеками на запятках", об особе, имевшей видную
роль в истории, известной во всех родах литературы" и во всех подвигах веры,
не исключая строжайшего постничества.
Об этом владыке злые языки говаривали (что даже где-то было и
напечатано), будто он "ел по одной просфоре, но целым попом закусывал". Эта
злобная выходка так при нем и осталась. А между тем один маленький случай,
который я хочу здесь рассказать, может свидетельствовать, что владыка едва
ли имел приписываемый ему странный аппетит "целым попом закусывать". И он,
как увидим, иногда стоял за своих попов, и даже очень твердо.
У графини В, дочери известного партизана Дениса Давыдова, в
свое время очень изящной и бойкой светской дамы, в одной ее M-ской деревне
завелся не в меру деньголюбивый поп. Он притеснял крестьян графини до того,
что те вышли из терпения и не раз уже на него жаловались, но или жалобы
крестьян не доходили по назначению, или же у попа при владыке, как говорят,
была "своя рука". Но как бы там ни было, а только приход никак не мог
избавиться от своего грабителя. О том же, чтобы унять его нестерпимое
корыстолюбие, не могло быть и речи, так он "в сем заматорел, будучи в летах
преклонных".
Но вот приехала из-за границы навестить свои маетности графиня,
обыкновенно постоянно проживавшая в Париже. Крестьяне тотчас же пали ей в
ноги, умоляя ее сиятельство "стать за отца за матерь: ослобонить их от
ворога", причем, разумеется, рассказали все, или по крайней мере многие,
проделки "ненасытного" пастыря.
Графиня вскипела и позвала к себе "ненасытного", но тот не только не
покаялся, а еще оказался искусным ответчиком и нагрубил барыне вволю.
Пылкая и тогда еще очень молодая дама сейчас же написала обо всем этом
самое энергическое письмо владыке и была уверена, что его преосвященство
непременно обратит внимание на ее справедливую просьбу, а может быть, даже и
сам ей ответит с галантною вежливостью монсиньора Дарбуа. Но русский
влад