если бы не только самого узловатого немца, но даже самого
сильного из древних русских могучих богатырей покормить этим
"лимонад-буштекцем" и попоить "лимонад-бышквитом", то и он не замедлил бы
задрать ноги, но тщедушный Лукьян жив и здрав бывал. Однако, наконец, вся
эта истома и его пересилила: он заскучал и стал убиваться о том, как бы к
кому-нибудь подольститься и найти протекцию", чтобы "подвинуть свое дело". И
он этого достиг и "подольстился" к кому-то такому, кто попросил о нем
жандармского вахмистра, который, как сказано, имел сношения с случайными
людьми архиерейского дома. Все эти люди явили Лукьяну благостыню, по началу
судя, весьма странную, но по последствиям, как оказалось, чрезвычайно
полезную.
У полнокровного и тучного Смарагда бывали тяжелые припадки, надо
полагать геморроидального свойства. В эту пору у него, по рассказам, болела
поясница и было "тяготение между крыл". Архиерейское _междукрылие_ находится
на спине, о том месте, где у обыкновенных людей движутся лопатки. Поэтому
"тяготение между крыл", попросту говоря, значило, что у епископа набрякла
спина между лопатками, и от этой опухоли, причинявшей больному тяжесть,
доктор (кажется, Деппиш) советовал Смарагду полечиться активной гимнастикой.
Но какие же гимнастические упражнения удобны и приличны для человека такого
высокого, и притом священного, сана? Нельзя же архиерею метать шарами или
подскакивать на трапеции. Но Смарагд был находчив и выдумал нечто более
солидное и притом патриархальное, а вдобавок и полезное: он пожелал _пилить
дрова_ с подначальными, которые в его бытность постоянно исполняли при
архиерейском доме черные дворовые работы и между прочим пилили и кололи
дрова для архиерея и его домовых монахов.
Дьячок Лукьян был при чем-то в сторожах и искал "протекции", чтобы
попасть в пильщики, дабы таким образом иметь случай не только встретиться со
своим владыкою, но, так сказать, стать с ним лицом к лицу. Этим способом он
надеялся обратить на себя владычное внимание и извлечь из того для себя
некоторую существенную пользу. Жандармский вахмистр, силою своих связей с
архиерейским домом, все это устроил.
Смарагд избрал для своих упражнений во врачебной гимнастике
послеобеденные часы. Прямо из-за стола он шел в сарай, где труждались за
топорами и пилою подначальные, и с очередными из пильщиков перепиливал
три-четыре, а иногда и пять плах. Так шло уже несколько времени, и хотя
епископ неопустительно продолжал свои занятия, но они, вероятно, не
оказывали желаемого воздействия на его владычные междукрылия: он все ходил
пригорбясь и насупясь и бе, яко Исав, "нрава дикого, угрюмого, ко гневу
склонного и мстительного".
Дьячок Лукьян, наблюдая все это, впадал от такого архиерейского вида в
неописанный страх, который потом вдруг стал переходить в раздражение. Все
горести Лукьяна разом точно поднялись у него из сердечной глубины, и он стал
так свирепо ругаться, что делалось за человека страшно. Позже он даже начал
угрожать чем-то нестаточным, и от его возбужденности действительно можно
было ожидать какого-нибудь очень нехристианского поступка.
- Отек очень с сытости, - говорил он непочтительно о своем владыке, -
оттого ничего и не чувствует, а отцы наши все подделываются: самые тоненькие
да сухие плашки ему пилить подкладывают. Низкое их об
сильного из древних русских могучих богатырей покормить этим
"лимонад-буштекцем" и попоить "лимонад-бышквитом", то и он не замедлил бы
задрать ноги, но тщедушный Лукьян жив и здрав бывал. Однако, наконец, вся
эта истома и его пересилила: он заскучал и стал убиваться о том, как бы к
кому-нибудь подольститься и найти протекцию", чтобы "подвинуть свое дело". И
он этого достиг и "подольстился" к кому-то такому, кто попросил о нем
жандармского вахмистра, который, как сказано, имел сношения с случайными
людьми архиерейского дома. Все эти люди явили Лукьяну благостыню, по началу
судя, весьма странную, но по последствиям, как оказалось, чрезвычайно
полезную.
У полнокровного и тучного Смарагда бывали тяжелые припадки, надо
полагать геморроидального свойства. В эту пору у него, по рассказам, болела
поясница и было "тяготение между крыл". Архиерейское _междукрылие_ находится
на спине, о том месте, где у обыкновенных людей движутся лопатки. Поэтому
"тяготение между крыл", попросту говоря, значило, что у епископа набрякла
спина между лопатками, и от этой опухоли, причинявшей больному тяжесть,
доктор (кажется, Деппиш) советовал Смарагду полечиться активной гимнастикой.
Но какие же гимнастические упражнения удобны и приличны для человека такого
высокого, и притом священного, сана? Нельзя же архиерею метать шарами или
подскакивать на трапеции. Но Смарагд был находчив и выдумал нечто более
солидное и притом патриархальное, а вдобавок и полезное: он пожелал _пилить
дрова_ с подначальными, которые в его бытность постоянно исполняли при
архиерейском доме черные дворовые работы и между прочим пилили и кололи
дрова для архиерея и его домовых монахов.
Дьячок Лукьян был при чем-то в сторожах и искал "протекции", чтобы
попасть в пильщики, дабы таким образом иметь случай не только встретиться со
своим владыкою, но, так сказать, стать с ним лицом к лицу. Этим способом он
надеялся обратить на себя владычное внимание и извлечь из того для себя
некоторую существенную пользу. Жандармский вахмистр, силою своих связей с
архиерейским домом, все это устроил.
Смарагд избрал для своих упражнений во врачебной гимнастике
послеобеденные часы. Прямо из-за стола он шел в сарай, где труждались за
топорами и пилою подначальные, и с очередными из пильщиков перепиливал
три-четыре, а иногда и пять плах. Так шло уже несколько времени, и хотя
епископ неопустительно продолжал свои занятия, но они, вероятно, не
оказывали желаемого воздействия на его владычные междукрылия: он все ходил
пригорбясь и насупясь и бе, яко Исав, "нрава дикого, угрюмого, ко гневу
склонного и мстительного".
Дьячок Лукьян, наблюдая все это, впадал от такого архиерейского вида в
неописанный страх, который потом вдруг стал переходить в раздражение. Все
горести Лукьяна разом точно поднялись у него из сердечной глубины, и он стал
так свирепо ругаться, что делалось за человека страшно. Позже он даже начал
угрожать чем-то нестаточным, и от его возбужденности действительно можно
было ожидать какого-нибудь очень нехристианского поступка.
- Отек очень с сытости, - говорил он непочтительно о своем владыке, -
оттого ничего и не чувствует, а отцы наши все подделываются: самые тоненькие
да сухие плашки ему пилить подкладывают. Низкое их об