шинами и которых нам очень не хотелось разбирать и сковывать заново. Мы
решили катить их целиком и послали приготовленную для того снасть, лошадей и
людей; но вдруг получаем известие, что камни наши, едва отъехав десять верст
от К., _проломили мост_ и засели в сваях.
Мы с Шкоттом сейчас же поехали на место крушения и, приехав в К.
довольно поздно вечером, остановились в доме тамошнего священника, тогда еще
очень молодого человека, который был нам и рад и не рад. По личным добрым
отношениям к Шкотту он встретил нас весьма радушно, но был встревожен и
смущен тем, что преосвященный В, объезжавший в ту пору епархию,
ночевал всего в десяти верстах от К. и завтра должен был нагрянуть со всею
ордою провожатых, коих Петр Великий в своем регламенте именовал "несытыми
скотинами". Священнику, конечно, было о чем позаботиться: надо было и
накормить и разместить "оных несытых скотин". Особенно его затрудняло
последнее, так как его сельский домик был очень невелик, а поврежденный мост
с застрявшими в сваях камнями не подавал никакой надежды скоро переправить
"обонпол потока" архипастырскую карету.
Мы были некоторым образом виновниками тягостных для батюшки осложнений
и чувствовали это, но помочь ему не могли ничем, кроме того, что, не
претендуя на его гостеприимство в доме, приготовленном "под владыку", легли
спать на сеновале. Мы встали утром чем свет и отправились к изломанному
мосту, о поправке которого нельзя было и думать, прежде чем мы найдем
какое-нибудь средство снять камень, засевший в проломе настилки, между
сваями.
Снять камень оказалось, однако, совершенно невозможно, и мы, после
многих соображений, решили рассечь шины, которые его связывали в одно целое,
после чего он должен был разделиться на штуки и упасть в ручей, откуда уже
его предстояло после вытащить и перевезти на колеснях.
Распорядясь этою работою и оставив людей при деле, мы около десяти
часов утра возвратились в дом священника, выкупались в реке, съели яичницу
и, усталые, кувырнулись на сеновал и заснули. Но только что мы разоспались,
как внезапу бысть шум: мы были разбужены разливавшимся над поповкою
оглушительным трезвоном колоколов и криком: "Едет! едет! Архиерей едет!"
Было очень любопытно посмотреть, как _он едет?_
С неубранными спросонья головами, заспанными лицами и в сыром, не
отчищенном от грязи дорожном платье мы вышли к калитке и увидали, что _он
ехал_ неважно - на своих на двоих. Попросту говоря, _он шел пешком_, потому
что его карета не могла переехать через мост. Зато шел святитель окруженный
толпою, состоявшею человек из двадцати духовных и недуховных людей, между
которыми особенно замечательны были две бабы. Одна из этих православных
христианок все подстилала перед святителем полотенце, на которое тот и
наступал для ее удовольствия, а другая была еще благочестивее и норовила
сама лечь перед ним на дорогу, - вероятно с тем, чтобы святитель по самой по
ней прошелся, но он ей этого удовольствия не сделал. Сам он представлял из
себя особу с красноватым геморроидальным лицом, на котором светились
маленькие, сердитые серые глазки, разделенные толстым, дубоватым носом. Во
всей фигуре владыки не было не только ничего "святолепного", но даже просто
ничего внушительного. Он казался только разгневанным и "преогорченным".
Тревожный взор его* как будто во