ки,
которые она расставляла в минуты скуки и уныния, посещавшие ее при
появившихся под старость детских болезнях. У нее обыкновенно делались то
свинка, то корь, то коклюш, а незадолго перед смертью появились какие-то
припадки вроде родимца. Оба этапные супруга были добры до бесконечности. Их
сын - мой гимназический товарищ, постоянно читавший романы Вальтер Скотта, и
дочь, миловидная девушка, занимавшаяся вышиваньем гарусом, - тоже были
олицетворением простоты и кротости. И вот у этих-то добрых людей на дворе,
по сеням и закуткам всегда проживали "духовенные" из призванных "под начал"
или "ожидавших резолюции". С них в этом христианском доме ничего не брали, а
держали их просто по состраданию, "Христа ради". Изредка разве, и то не
иначе как "по усердию", кто-нибудь из подначальных бедняков, бывало,
прометет двор или улицы, или выполет гряды, или сходит на Оку за водою,
необходимою сколько для хозяйского, столько же и для собственного
употребления самих подначальных.
В кромешном аду, который представляла собою орловская Монастырская
слободка, уютный домик этапного офицера и его чистенький дворик представляли
самое утешительное и даже почти сносное место. Сострадательные хозяева
жалели злополучных "подначальников" и облегчали их тяжкую участь без
рассуждения, которое так легко ведет к осуждению. Но, однако, и здесь, кроме
приюта, "духовеиным" ничего не давали, потому что не имели, что им дать. Им
дозволяли только дергать в огороде чрезвычайно разросшийся хрен, который
угрожал заглушить всякую иную зелень и не переводился, несмотря на самое
усердное истребление его "духовеннымк".
Домом этим дорожили "духовенные" и, прощаясь с офицерским семейством,
всегда молили "паки их не отвергнуть, если впадут в руце Бруевича и паки
сюда последуют". Дорожил этими добрыми людьми и я, не только потому, что мне
всегда было приятно в этой простой, доброй семье, но и потому, что я мог
здесь встречать многострадальных "духовенных", с детства меня необыкновенно
интересовавших. Они располагали меня к себе их жалкою приниженностию и
сословной оригинальностию, в которой мне чуялось несравненно более жизни,
чем в тех так называемых "хороших манерах", внушением коих томил меня
претензионный круг моих орловских родственников. И за эту привязанность к
орловским духовенным я был щедро вознагражден: единственно благодаря ей я с
детства моего не разделял презрительных взглядов и отношений "культурных"
людей моей родины к бедному сельскому духовенству. Благодаря орловской
Монастырской слободке я знал, что среди страдающего и приниженного
духовенства русской церкви не все одни "грошевики, алтьшники и блинохваты",
каких выводили многие повествователи, и я дерзнул написать "Соборян". Но в
тех же хранилищах моей памяти, из коих я черпал типичные черты для
изображения лиц, выведенных мною в названной моей хронике, у меня остается
еще много клочков и обрезков или, как нынче говорят по-русски, "купюров". И
вот один из этих "купюров" герой моего наступающего рассказа - молодой
сельский дьячок Лукьян, или в просторечии Лучка, а фамилии его я не помню.
Это был человек очень длинный и от своей долготы сгорбленный, худой,
смуглый, безбородый, со впалыми щеками, несоразмерно маленькою головкою
"репкою" и желтыми лукавыми глазками. Он был "беспокойного х
которые она расставляла в минуты скуки и уныния, посещавшие ее при
появившихся под старость детских болезнях. У нее обыкновенно делались то
свинка, то корь, то коклюш, а незадолго перед смертью появились какие-то
припадки вроде родимца. Оба этапные супруга были добры до бесконечности. Их
сын - мой гимназический товарищ, постоянно читавший романы Вальтер Скотта, и
дочь, миловидная девушка, занимавшаяся вышиваньем гарусом, - тоже были
олицетворением простоты и кротости. И вот у этих-то добрых людей на дворе,
по сеням и закуткам всегда проживали "духовенные" из призванных "под начал"
или "ожидавших резолюции". С них в этом христианском доме ничего не брали, а
держали их просто по состраданию, "Христа ради". Изредка разве, и то не
иначе как "по усердию", кто-нибудь из подначальных бедняков, бывало,
прометет двор или улицы, или выполет гряды, или сходит на Оку за водою,
необходимою сколько для хозяйского, столько же и для собственного
употребления самих подначальных.
В кромешном аду, который представляла собою орловская Монастырская
слободка, уютный домик этапного офицера и его чистенький дворик представляли
самое утешительное и даже почти сносное место. Сострадательные хозяева
жалели злополучных "подначальников" и облегчали их тяжкую участь без
рассуждения, которое так легко ведет к осуждению. Но, однако, и здесь, кроме
приюта, "духовеиным" ничего не давали, потому что не имели, что им дать. Им
дозволяли только дергать в огороде чрезвычайно разросшийся хрен, который
угрожал заглушить всякую иную зелень и не переводился, несмотря на самое
усердное истребление его "духовеннымк".
Домом этим дорожили "духовенные" и, прощаясь с офицерским семейством,
всегда молили "паки их не отвергнуть, если впадут в руце Бруевича и паки
сюда последуют". Дорожил этими добрыми людьми и я, не только потому, что мне
всегда было приятно в этой простой, доброй семье, но и потому, что я мог
здесь встречать многострадальных "духовенных", с детства меня необыкновенно
интересовавших. Они располагали меня к себе их жалкою приниженностию и
сословной оригинальностию, в которой мне чуялось несравненно более жизни,
чем в тех так называемых "хороших манерах", внушением коих томил меня
претензионный круг моих орловских родственников. И за эту привязанность к
орловским духовенным я был щедро вознагражден: единственно благодаря ей я с
детства моего не разделял презрительных взглядов и отношений "культурных"
людей моей родины к бедному сельскому духовенству. Благодаря орловской
Монастырской слободке я знал, что среди страдающего и приниженного
духовенства русской церкви не все одни "грошевики, алтьшники и блинохваты",
каких выводили многие повествователи, и я дерзнул написать "Соборян". Но в
тех же хранилищах моей памяти, из коих я черпал типичные черты для
изображения лиц, выведенных мною в названной моей хронике, у меня остается
еще много клочков и обрезков или, как нынче говорят по-русски, "купюров". И
вот один из этих "купюров" герой моего наступающего рассказа - молодой
сельский дьячок Лукьян, или в просторечии Лучка, а фамилии его я не помню.
Это был человек очень длинный и от своей долготы сгорбленный, худой,
смуглый, безбородый, со впалыми щеками, несоразмерно маленькою головкою
"репкою" и желтыми лукавыми глазками. Он был "беспокойного х