чень бедном приходе, в
селе, которое, кажется, называлось Цветынь и было где-то неподалеку от
известного над Окою крутого Ботавинского спуска. При Лукьяне жила мать,
которую он очень любил, но более всего он, по своему кавалерскому положению,
любил нежный пол и по этому случаю часто попадал в "стычки". В этих случаях
Лукьян нередко был "мят", но все это ему, однако, не приносило всей той
пользы, какую должно приносить "телесное научение". Увлечение страсти и
слабости сердца заставляли его забывать все былое, и вскоре опять где
женщины - там и Лукьян, а затем невдалеке его и колотят, и - что всего
удивительнее - колотят иногда при помощи тех же самых женщин, у которых он
благодаря крутым завиткам на висках и обольстительному духовному красноречию
имел замечательные успехи. Но, на его несчастие, он был слишком непостоянен
и притом слишком находчив. В таком роде было и его последнее преступление,
за которое он теперь томился в Орле. Удостоенный внимания пожилой постоялой
дворничихи, он был у нее на "кондиции", а в то же самое время воспылал
страстию к другой, молодой и более красивой женщине и тут так "попутался",
что во время одного визита к дворничихе "скрыл" у нее и "потаенно вынес"
пышные кисейные рукава, которые немедленно же и презентовал соблазнительной
красавице. Сердце красавицы он этим преклонил на свою сторону, но сам за это
"двукратно пострадал". Вопервых, когда молодая женщина появилась в "скрытых"
Лукьяном кисейных рукавах на Троицын день под качелями, то она тем привела в
неистовство обиженную дворничиху. Последствием этого было, что обе бабы
произвели сначала взаимную потасовку, а потом, увидя желавшего их разнять
Лукьяна, соединили свои силы и обе принялись за него: его они жестоко
растрепали и исцарапали, а еще более "пустили молву", вследствие чего об
этом было "донесено репортом", который, к удовольствию всех друзей
нерушимости духовно-судебных порядков, предстал на архиерейский суд.
Но суд был еще далек: обвиняемый томился, а Смарагду о нем, вероятно,
или совсем не докладывали, или же владыка не считал дело "о кисейных
рукавах" подлежащим немедленному разбирательству и хотел нарочно потомить
духовного волокиту. На огороде офицера отцвел и свернулся наперенный
Лукьяном "по усердию" горох и посинели тучные бобы, в буйной ботве которых,
бывало, спрятавшийся Лукьян громко и приятно наигрывал что-то на зеленой
ракитовой дудке. Он пленял этою чудесною игрою и нас с товарищем, слушавших
его с чердака, куда мы забирались читать Веверлея, и многих соседок
офицерского домика, старавшихся открыть через частокол, где кроется в своем
желтом картузе пострадавший за любовь трубадур? Все это отошло: огороды
опустели, Лукьян убрал офицерше, по усердию, и картофель и репу и нарубил с
батрачкою большие наполы капусты, а собственное его дело о кисейных рукавах
нимало не подвигалось.
Настала суровая, холодная осень, а он все еще сидел на опустелом
огороде и спал в нетопленном курятнике. Питался он _хреном_, сам готовя себе
из этого фрукта и кушанье и напиток. Кушанье это было - скобленый хрен с
сальными "шкварками", которые выбрасывали из кухни, а напиток делался из
тертого хрена с белым квасом - "суровцом".
Шутя над своею нуждою, Лукьян называл свое блюдо из хрена
"лимонад-буштекц", а напиток "лимонад-бышквит".
Кажется,
селе, которое, кажется, называлось Цветынь и было где-то неподалеку от
известного над Окою крутого Ботавинского спуска. При Лукьяне жила мать,
которую он очень любил, но более всего он, по своему кавалерскому положению,
любил нежный пол и по этому случаю часто попадал в "стычки". В этих случаях
Лукьян нередко был "мят", но все это ему, однако, не приносило всей той
пользы, какую должно приносить "телесное научение". Увлечение страсти и
слабости сердца заставляли его забывать все былое, и вскоре опять где
женщины - там и Лукьян, а затем невдалеке его и колотят, и - что всего
удивительнее - колотят иногда при помощи тех же самых женщин, у которых он
благодаря крутым завиткам на висках и обольстительному духовному красноречию
имел замечательные успехи. Но, на его несчастие, он был слишком непостоянен
и притом слишком находчив. В таком роде было и его последнее преступление,
за которое он теперь томился в Орле. Удостоенный внимания пожилой постоялой
дворничихи, он был у нее на "кондиции", а в то же самое время воспылал
страстию к другой, молодой и более красивой женщине и тут так "попутался",
что во время одного визита к дворничихе "скрыл" у нее и "потаенно вынес"
пышные кисейные рукава, которые немедленно же и презентовал соблазнительной
красавице. Сердце красавицы он этим преклонил на свою сторону, но сам за это
"двукратно пострадал". Вопервых, когда молодая женщина появилась в "скрытых"
Лукьяном кисейных рукавах на Троицын день под качелями, то она тем привела в
неистовство обиженную дворничиху. Последствием этого было, что обе бабы
произвели сначала взаимную потасовку, а потом, увидя желавшего их разнять
Лукьяна, соединили свои силы и обе принялись за него: его они жестоко
растрепали и исцарапали, а еще более "пустили молву", вследствие чего об
этом было "донесено репортом", который, к удовольствию всех друзей
нерушимости духовно-судебных порядков, предстал на архиерейский суд.
Но суд был еще далек: обвиняемый томился, а Смарагду о нем, вероятно,
или совсем не докладывали, или же владыка не считал дело "о кисейных
рукавах" подлежащим немедленному разбирательству и хотел нарочно потомить
духовного волокиту. На огороде офицера отцвел и свернулся наперенный
Лукьяном "по усердию" горох и посинели тучные бобы, в буйной ботве которых,
бывало, спрятавшийся Лукьян громко и приятно наигрывал что-то на зеленой
ракитовой дудке. Он пленял этою чудесною игрою и нас с товарищем, слушавших
его с чердака, куда мы забирались читать Веверлея, и многих соседок
офицерского домика, старавшихся открыть через частокол, где кроется в своем
желтом картузе пострадавший за любовь трубадур? Все это отошло: огороды
опустели, Лукьян убрал офицерше, по усердию, и картофель и репу и нарубил с
батрачкою большие наполы капусты, а собственное его дело о кисейных рукавах
нимало не подвигалось.
Настала суровая, холодная осень, а он все еще сидел на опустелом
огороде и спал в нетопленном курятнике. Питался он _хреном_, сам готовя себе
из этого фрукта и кушанье и напиток. Кушанье это было - скобленый хрен с
сальными "шкварками", которые выбрасывали из кухни, а напиток делался из
тертого хрена с белым квасом - "суровцом".
Шутя над своею нуждою, Лукьян называл свое блюдо из хрена
"лимонад-буштекц", а напиток "лимонад-бышквит".
Кажется,