арактера",
постоянно имел разнообразные стычки с разными лицами, попал за одну из них
под начало и сделался мне особенно памятным по своей отважной борьбе с
Смарагдом, которого он имел удивительное счастие и растрогать и одолеть - во
всяком случае, по собственным его словам, он "победил воеводу непобедимого".
Дьячок Лукьян появился в офицерском доме на Монастырской слободке
летом, перед ученическим разъездом на каникулы. Род вины его был
оригинальный: он попал сюда "_по обвинению в кисейных рукавах_". Подробнее
этого о своем преступлении Лукьян вначале ничего не сообщал, и я так и уехал
на каникулы в деревню с одними этими поверхностными и скудными сведениями о
его виновности. Известно было только, что преступление с "кисейными
рукавами" стряслось на Троицу и что виновный в нем был взят и привезен в
Орел, по его словам, как-то "нагло", так что он даже оказался без шапки. Это
я очень хорошо помню, потому что бедняк попервоначалу чрезвычайно стеснялся
быть без шапки и все хлопотал отыскать "оказию", чтобы выписать из "своих
мест" какую-то, будто бы имевшуюся у него, другую шапку. По своему
легкомысленному ребячеству я почему-то все сближал Лукьяна с тогдашним
романсом:
Ах, о чем ты проливаешь
Слезы горькие тайком
И украдкой утираешь
Их кисейным рукавом.
Я думал: не он ли сочинил этот романс, или не запел ли он его ошибкою,
где не следует. Но дело заключалось совсем в ином.
По возвращении с каникул я застал Лукьяна в прежней позиции, то есть на
этой же Монастырской слободке, в офицерском доме, но только уже не
простоволосого, а в желтом кожаном картузе с длинным четырехугольным
козырем. Это меня очень обрадовало, и я при первой же встрече выразил ему
свое удовольствие, что он нашел хорошую оказию вытребовать себе шапку. Но
Лукьян только махнул головою и, сняв с себя свой оригинальный картуз,
отвечал, что оказии он еще не нашел, а что носимый им теперь на голове
снаряд добыт им "по случаю". При этом, осматривая картуз с глубоким
пренебрежением, как вещь, не соответствующую его духовному званию и
употребляемую только по крайности, он сказал:
- Колпачок этот, чтобы покуда накрываться, мне царских жеребцов
вертинар {"Царскими жеребцами" в Орле тогда звали заводских жеребцов случной
конюшни императорского коннозаводства. Она помещалась против Монастырской
слободы. (Прим, автора.)} за регистры подарил, - и при этом Лукьян добавил,
что колпак этот "дурацкий" и что как только он вскорости возвратится домой,
то сейчас же этот "колпачок" сдаст на скворешню и скворца в него посадит,
чтобы тот научился в ней по-немецки думать: "кому на Руси жить хорошо".
Однако ни один скворец не дождался этой чести, потому что немецкий
колпачок успел разрушиться на голове самого Лукьяна, прежде чем он уехал
восвояси. Он гулял в нем все лето, осень и зиму до Алексея божия человека,
когда в судьбе моего страдальца неожиданно произошла счастливая перемена.
За этот термин страданий я узнал от Лукьяна в подробности о кисейных
рукавах и о прочем, - о чем теперь, вероятие, без всяких для него
последствий могу сказать в воспоминание: какие важные дела иногда судят наши
владыки.
Лукьян был человек холостой и состоял дьячком в о
постоянно имел разнообразные стычки с разными лицами, попал за одну из них
под начало и сделался мне особенно памятным по своей отважной борьбе с
Смарагдом, которого он имел удивительное счастие и растрогать и одолеть - во
всяком случае, по собственным его словам, он "победил воеводу непобедимого".
Дьячок Лукьян появился в офицерском доме на Монастырской слободке
летом, перед ученическим разъездом на каникулы. Род вины его был
оригинальный: он попал сюда "_по обвинению в кисейных рукавах_". Подробнее
этого о своем преступлении Лукьян вначале ничего не сообщал, и я так и уехал
на каникулы в деревню с одними этими поверхностными и скудными сведениями о
его виновности. Известно было только, что преступление с "кисейными
рукавами" стряслось на Троицу и что виновный в нем был взят и привезен в
Орел, по его словам, как-то "нагло", так что он даже оказался без шапки. Это
я очень хорошо помню, потому что бедняк попервоначалу чрезвычайно стеснялся
быть без шапки и все хлопотал отыскать "оказию", чтобы выписать из "своих
мест" какую-то, будто бы имевшуюся у него, другую шапку. По своему
легкомысленному ребячеству я почему-то все сближал Лукьяна с тогдашним
романсом:
Ах, о чем ты проливаешь
Слезы горькие тайком
И украдкой утираешь
Их кисейным рукавом.
Я думал: не он ли сочинил этот романс, или не запел ли он его ошибкою,
где не следует. Но дело заключалось совсем в ином.
По возвращении с каникул я застал Лукьяна в прежней позиции, то есть на
этой же Монастырской слободке, в офицерском доме, но только уже не
простоволосого, а в желтом кожаном картузе с длинным четырехугольным
козырем. Это меня очень обрадовало, и я при первой же встрече выразил ему
свое удовольствие, что он нашел хорошую оказию вытребовать себе шапку. Но
Лукьян только махнул головою и, сняв с себя свой оригинальный картуз,
отвечал, что оказии он еще не нашел, а что носимый им теперь на голове
снаряд добыт им "по случаю". При этом, осматривая картуз с глубоким
пренебрежением, как вещь, не соответствующую его духовному званию и
употребляемую только по крайности, он сказал:
- Колпачок этот, чтобы покуда накрываться, мне царских жеребцов
вертинар {"Царскими жеребцами" в Орле тогда звали заводских жеребцов случной
конюшни императорского коннозаводства. Она помещалась против Монастырской
слободы. (Прим, автора.)} за регистры подарил, - и при этом Лукьян добавил,
что колпак этот "дурацкий" и что как только он вскорости возвратится домой,
то сейчас же этот "колпачок" сдаст на скворешню и скворца в него посадит,
чтобы тот научился в ней по-немецки думать: "кому на Руси жить хорошо".
Однако ни один скворец не дождался этой чести, потому что немецкий
колпачок успел разрушиться на голове самого Лукьяна, прежде чем он уехал
восвояси. Он гулял в нем все лето, осень и зиму до Алексея божия человека,
когда в судьбе моего страдальца неожиданно произошла счастливая перемена.
За этот термин страданий я узнал от Лукьяна в подробности о кисейных
рукавах и о прочем, - о чем теперь, вероятие, без всяких для него
последствий могу сказать в воспоминание: какие важные дела иногда судят наши
владыки.
Лукьян был человек холостой и состоял дьячком в о