и
пустились на божию волю, куда кони вывезут.
Кони все шли да шли - то идут, то остановятся, то опять пойдут, а
погода все хуже да хуже, стыдь все лютее. Агап совсем опьянел, сначала
бормотал что-то, а после и голоса не стал подавать - свалился в сани и
захрапел. А я все стыла да стыла и так и не пришла в себя, пока меня у
Дукача в доме снегом стали оттирать. Тут я очнулась и вспоминала, что хотела
сказать, и то самое сказала, что дитя будто охрещено и что будто дано ему
имя Савва. Мне и поверили, и я покойна была, потому что думала все это
поправить, как сказано, в первое же воскресенье. А того и не знала, что Агап
был застреленный и скоро умер, а старого Дукача в острог берут; а когда
узнала, я хотела во всем повиниться хоть старой Дукачихе, да никак не
решалася, потому что в семье тогда большое горе было. Думала, расскажу это
все после, да и после тяжело было это открывать, и так все это день ото дня
откладывалось. А время шло да шло, а хлопец все рос; и все его Савкой звали,
и в науку его отдали, - я все не собралась открыть тайну, и все мучилась, и
все собиралась открыть, что он некрещеный, а тут, когда вдруг услыхала, что
его даже в попы ставят, - побежала было в город сказать, да меня не
допустили и его поставили, и говорить стало не к чему. Зато с тех пор я уже
и минуты покоя не знаю - мучусь, что через меня все христианство на моем
родном месте с некрещеным попом в посмех отдается. Потом, чем старее
становилась и видела, что люди его все больше любят, тем хуже мучилась и
боялась, что меня земля не примет. И вот только теперь, в мой смертный
случай, насилу сказала. Пусть простит мне все христианство, чьи души я
некрещеным попом сгубила, а меня хоть живую в землю заройте, и я ту казнь
приму с радостью".
Благочинный и перегудинский поп все это выслушали, все записали и оба к
той записи подписались, прочитали отцу Савве, а потом пошли в церковь,
положили везде печати и уехали в губернский город к архиерею и самого отца
Савву с собой увезли.
А народ тут и зашумел, пошли переговоры: что это такое над нашим
паном-отцом, да откудова и с какой стати? И можно ли тому быть, как говорит
Керасиха? Статочное ли дело ведьме верить?
И сгромоздили такую комбинацию, что все это от Николы и что теперь надо
как можно лучше "подсилить" перед богом святого Савку и идти самим до
архиерея. Отбили церковь, зажгли перед святцами все свечи, сколько было в
ящике, и послали вслед за благочинным шесть добрых казаков к архиерею
просить, чтобы он отца Савву и думать не смел от них трогать, "а то-де мы
без сего пана-отца никого слухать не хочем и пойдем до иной веры, хоть если
не до катылицкой, то до турецькой, а только без Саввы не останемся".
Вот тут-то архиерею и была загвоздка почище того, что "диакон ударил
трепака, а трепак не просит: зачем же благочинный доносит?"
Керасивна умерла, подтвердив в своем порыве покаяния всем то, что мы
знаем, и выборные казаки пошли к архиерею и всю ночь все думали о том, что
они сделают, если архиерей их не послушает и возьмет у них попа Савву?
И еще тверже решили, что вернутся они тогда на село - сразу выпьют во
всех шинках всю горелку, чтобы она никому не досталась, а потом возьмет из
них каждый по три бабы, а кто богаче, тот четыре, и будут настоящими
турками, но только другого попа не хот
пустились на божию волю, куда кони вывезут.
Кони все шли да шли - то идут, то остановятся, то опять пойдут, а
погода все хуже да хуже, стыдь все лютее. Агап совсем опьянел, сначала
бормотал что-то, а после и голоса не стал подавать - свалился в сани и
захрапел. А я все стыла да стыла и так и не пришла в себя, пока меня у
Дукача в доме снегом стали оттирать. Тут я очнулась и вспоминала, что хотела
сказать, и то самое сказала, что дитя будто охрещено и что будто дано ему
имя Савва. Мне и поверили, и я покойна была, потому что думала все это
поправить, как сказано, в первое же воскресенье. А того и не знала, что Агап
был застреленный и скоро умер, а старого Дукача в острог берут; а когда
узнала, я хотела во всем повиниться хоть старой Дукачихе, да никак не
решалася, потому что в семье тогда большое горе было. Думала, расскажу это
все после, да и после тяжело было это открывать, и так все это день ото дня
откладывалось. А время шло да шло, а хлопец все рос; и все его Савкой звали,
и в науку его отдали, - я все не собралась открыть тайну, и все мучилась, и
все собиралась открыть, что он некрещеный, а тут, когда вдруг услыхала, что
его даже в попы ставят, - побежала было в город сказать, да меня не
допустили и его поставили, и говорить стало не к чему. Зато с тех пор я уже
и минуты покоя не знаю - мучусь, что через меня все христианство на моем
родном месте с некрещеным попом в посмех отдается. Потом, чем старее
становилась и видела, что люди его все больше любят, тем хуже мучилась и
боялась, что меня земля не примет. И вот только теперь, в мой смертный
случай, насилу сказала. Пусть простит мне все христианство, чьи души я
некрещеным попом сгубила, а меня хоть живую в землю заройте, и я ту казнь
приму с радостью".
Благочинный и перегудинский поп все это выслушали, все записали и оба к
той записи подписались, прочитали отцу Савве, а потом пошли в церковь,
положили везде печати и уехали в губернский город к архиерею и самого отца
Савву с собой увезли.
А народ тут и зашумел, пошли переговоры: что это такое над нашим
паном-отцом, да откудова и с какой стати? И можно ли тому быть, как говорит
Керасиха? Статочное ли дело ведьме верить?
И сгромоздили такую комбинацию, что все это от Николы и что теперь надо
как можно лучше "подсилить" перед богом святого Савку и идти самим до
архиерея. Отбили церковь, зажгли перед святцами все свечи, сколько было в
ящике, и послали вслед за благочинным шесть добрых казаков к архиерею
просить, чтобы он отца Савву и думать не смел от них трогать, "а то-де мы
без сего пана-отца никого слухать не хочем и пойдем до иной веры, хоть если
не до катылицкой, то до турецькой, а только без Саввы не останемся".
Вот тут-то архиерею и была загвоздка почище того, что "диакон ударил
трепака, а трепак не просит: зачем же благочинный доносит?"
Керасивна умерла, подтвердив в своем порыве покаяния всем то, что мы
знаем, и выборные казаки пошли к архиерею и всю ночь все думали о том, что
они сделают, если архиерей их не послушает и возьмет у них попа Савву?
И еще тверже решили, что вернутся они тогда на село - сразу выпьют во
всех шинках всю горелку, чтобы она никому не досталась, а потом возьмет из
них каждый по три бабы, а кто богаче, тот четыре, и будут настоящими
турками, но только другого попа не хот