о и смотреть не хотела. Сама соперница ее, пекарша Пиднебесная, - и та,
не хотя губить своей души, говорила, что слышала, будто один раз этот паныч,
подойдя к Керасивне купить паляницу, получил от нее такой ответ:
- Иди от меня, щобы мои очи тебя никогда не бачили. Нет у меня для тебя
больше ничего, ни дарового, ни продажного.
А когда паныч ее спросил, что такое ей приключилось? то она отвечала:
- Так - тяжко: бо маю тайну велыкую.
Перевернуло это дело и старого Дукача, которого, при добрых старых
порядках, целые три года судили и томили в тюрьме по подозрению, что он
умышленно убил племянника, а потом, как неодобренного в поведении
односельцами, чуть не сослали на поселение. Но дело кончилось тем, что
односельцы смиловались и согласились его принять, как только он отбудет в
монастыре назначенное ему церковное покаяние.
Дукач оставался на родине только по снисхождению тех самых людей,
которых он презирал и ненавидел всю жизнь... Это был ему ужасный урок, и
Дукач его отлично принял. Отбыв свое формальное покаяние, он после пяти лет
отсутствия из дому пришел в Парипсы очень добрым стариком, всем повинился в
своей гордости, у всех испросил себе прощение и опять ушел в тот монастырь,
где каялся по судебному решению, и туда же снес свой казанок с рублевиками
на молитвы "за три души". Какие это были три души - того Дукач и сам не
знал, но так говорила ему Керасивна, что чрез его ужасный характер пропал не
один Агап, а еще две души, про которые знает бог да она - Керасивна, но
только сказать этого никому не может.
Так это и осталось загадкою, за которую в монастыре отвечал казанок,
полный толстых старинных рублевиков.
Меж тем дитя, которого появление на свет и крещение сопровождалось
описанными событиями, подросло. Воспитанное матерью - простою, но очень
доброю и нежною женщиною, - оно и само радовало ее нежностью и добротою.
Напоминаю вам, что когда это дитя было подано матери с груди Керасивны, то
Дукачиха "обрекла его богу". Такие "оброки" водились в Малороссии
относительно еще в весьма недавнюю пору и исполнялись точно - особенно, если
сами "оброчные дети" тому не противились. Впрочем, случаи противления если и
бывали, то не часто, вероятно потому - что "оброчные дети" с самого
измальства уже так и воспитывались, чтобы их дух и характер раскрывались в
приспособительном настроении. Достигая в таком направлении известного
возраста, дитя не только не противоречило родительскому "оброку", но даже
само стремилось к выполнению оброка с тем благоговейным чувством покорности,
которая доступна только живой вере и любви. Савва Дукачев был воспитан
именно по такому рецепту и рано обнаружил склонность к исполнению данных
матерью за него обетов. Еще в самом детском возрасте при несколько нежном и
слабом сложении он отличался богобоязненностью. Он не только никогда не
разорял гнезд, не душил котят, не сек хворостиной лягушек, но все слабые
существа имели в нем своего защитника. Слово нежной матери было для него
закон, - сколько священный, столь же и приятный, - потому что он во всем
согласовался с потребностями собственного нежного сердца ребенка. Любить
бога было для него потребностью и высшим удовольствием, и он любил его во
всем, что отражает в себе бога и делает его и понятным л неоцененным для
того, к кому он пришел и у к
не хотя губить своей души, говорила, что слышала, будто один раз этот паныч,
подойдя к Керасивне купить паляницу, получил от нее такой ответ:
- Иди от меня, щобы мои очи тебя никогда не бачили. Нет у меня для тебя
больше ничего, ни дарового, ни продажного.
А когда паныч ее спросил, что такое ей приключилось? то она отвечала:
- Так - тяжко: бо маю тайну велыкую.
Перевернуло это дело и старого Дукача, которого, при добрых старых
порядках, целые три года судили и томили в тюрьме по подозрению, что он
умышленно убил племянника, а потом, как неодобренного в поведении
односельцами, чуть не сослали на поселение. Но дело кончилось тем, что
односельцы смиловались и согласились его принять, как только он отбудет в
монастыре назначенное ему церковное покаяние.
Дукач оставался на родине только по снисхождению тех самых людей,
которых он презирал и ненавидел всю жизнь... Это был ему ужасный урок, и
Дукач его отлично принял. Отбыв свое формальное покаяние, он после пяти лет
отсутствия из дому пришел в Парипсы очень добрым стариком, всем повинился в
своей гордости, у всех испросил себе прощение и опять ушел в тот монастырь,
где каялся по судебному решению, и туда же снес свой казанок с рублевиками
на молитвы "за три души". Какие это были три души - того Дукач и сам не
знал, но так говорила ему Керасивна, что чрез его ужасный характер пропал не
один Агап, а еще две души, про которые знает бог да она - Керасивна, но
только сказать этого никому не может.
Так это и осталось загадкою, за которую в монастыре отвечал казанок,
полный толстых старинных рублевиков.
Меж тем дитя, которого появление на свет и крещение сопровождалось
описанными событиями, подросло. Воспитанное матерью - простою, но очень
доброю и нежною женщиною, - оно и само радовало ее нежностью и добротою.
Напоминаю вам, что когда это дитя было подано матери с груди Керасивны, то
Дукачиха "обрекла его богу". Такие "оброки" водились в Малороссии
относительно еще в весьма недавнюю пору и исполнялись точно - особенно, если
сами "оброчные дети" тому не противились. Впрочем, случаи противления если и
бывали, то не часто, вероятно потому - что "оброчные дети" с самого
измальства уже так и воспитывались, чтобы их дух и характер раскрывались в
приспособительном настроении. Достигая в таком направлении известного
возраста, дитя не только не противоречило родительскому "оброку", но даже
само стремилось к выполнению оброка с тем благоговейным чувством покорности,
которая доступна только живой вере и любви. Савва Дукачев был воспитан
именно по такому рецепту и рано обнаружил склонность к исполнению данных
матерью за него обетов. Еще в самом детском возрасте при несколько нежном и
слабом сложении он отличался богобоязненностью. Он не только никогда не
разорял гнезд, не душил котят, не сек хворостиной лягушек, но все слабые
существа имели в нем своего защитника. Слово нежной матери было для него
закон, - сколько священный, столь же и приятный, - потому что он во всем
согласовался с потребностями собственного нежного сердца ребенка. Любить
бога было для него потребностью и высшим удовольствием, и он любил его во
всем, что отражает в себе бога и делает его и понятным л неоцененным для
того, к кому он пришел и у к