ь, не видать нам свое дитя: заела его видьма
Керасивна, и она напустила на свет эту погоду, а сама теперь летает с ним по
горам и пьет его алую кровку.
И досадила этим Дукачиха мужу до того, что он, обругав ее, взял опять с
одного полка свою шапку, а с другого ружье и вышел, чтобы убить зайца и
бросить его в ту могилу, в которую незадолго перед этим свалился, а жена его
осталась выплакивать свое горе за припечком.
"XIV"
Огорченный и непривычным образом взволнованный казак в самом деле не
знал, куда ему деться, но как у него уже сорвалось с языка про зайца, то он
более машинально, чем сознательно, очутился на гумне, куда бегали шкодливые
зайцы; сел под овсяным скирдом и задумался.
Предчувствия томили его, и горе кралось в его душу, и шевелили в ней
терзающие воспоминания. Как ни неприятны были ему женины слова, но он
сознавал, что она права. Действительно, он во всю свою жизнь не сделал
никому никакого добра, а между тем многим причинил много горя. И вот у него,
из-за его же упрямства, гибнет единственное, долгожданное дитя, и сам он
падает в могилу, что, по общему поверью, неминучий злой знак. Завтра будут
обо всем этом знать все люди, а все люди - это его враги... Но... может
быть, дитя еще найдется, а он, чтобы не скучать, ночью подсидит и убьет
зайца и тем отведет от своей головы угрожающую ему могилу.
И Дукач вздохнул и стал всматриваться: не прыгает ли где-нибудь по полю
или не теребит ли под скирдами заяц.
Оно так и было: заяц ждал его, как баран ждал Авраама: у крайнего
скирда на занесенном снегом вровень с вершиною плетне сидел матерый русак.
Он, очевидно, высматривал местность и занимал самую бесподобную позицию для
прицела.
Дукач был старый и опытный охотник, он видал много всяких охотничьих
видов, но такой ловкой подставки под выстрел не видывал и, чтобы не упустить
ее, он недолго же думая приложился и выпалил.
Выстрел покатился, и одновременно с ним в воздухе пронесся какой-то
слабый стон, но Дукачу некогда было раздумывать - он побежал, чтобы поскорей
затоптать дымящийся пыж, и, наступив на него, остановился в самом
беспокойном изумлении: заяц, до которого Дукач не добежал несколько шагов,
продолжал сидеть на своем месте и не трогался.
Дукач опять струхнул: вправду, не шутит ли над ним дьявол, не оборотень
ли это пред ним? И Дукач свалял ком снега и бросил им в зайца. Ком попал по
назначению и рассыпался, но заяц не трогался - только в воздухе опять что-то
простонало. "Что за лихо такое", - подумал Дукач и, перекрестясь, осторожно
подошел к тому, что он принимал за зайца, но что никогда зайцем не было, а
было просто-напросто смушковая шапка, которая торчала из снега. Дукач
схватил эту шапку и при свете звезд увидал мертвенное лицо племянника,
облитое чем-то темным, липким, с сырым запахом. Это была кровь.
Дукач задрожал, бросил свою рушницу и пошел на село, где разбудил всех
- всем рассказал свое злочинство; перед всеми каялся, говоря: "прав господь,
меня наказуя, - идите откопайте их всех из-под снегу, а меня свяжите и
везите на суд".
Просьбу Дукача удовлетворили; его связали и посадили в чужой хате, а на
гуменник пошли всем миром откапывать Агапа.
"XV"
Под белым ворохом снега, покрывавшего сани, были найдены окровавленный
Агап и невредимая, хотя застывшая Керасивна, а на груди у нее совер
Керасивна, и она напустила на свет эту погоду, а сама теперь летает с ним по
горам и пьет его алую кровку.
И досадила этим Дукачиха мужу до того, что он, обругав ее, взял опять с
одного полка свою шапку, а с другого ружье и вышел, чтобы убить зайца и
бросить его в ту могилу, в которую незадолго перед этим свалился, а жена его
осталась выплакивать свое горе за припечком.
"XIV"
Огорченный и непривычным образом взволнованный казак в самом деле не
знал, куда ему деться, но как у него уже сорвалось с языка про зайца, то он
более машинально, чем сознательно, очутился на гумне, куда бегали шкодливые
зайцы; сел под овсяным скирдом и задумался.
Предчувствия томили его, и горе кралось в его душу, и шевелили в ней
терзающие воспоминания. Как ни неприятны были ему женины слова, но он
сознавал, что она права. Действительно, он во всю свою жизнь не сделал
никому никакого добра, а между тем многим причинил много горя. И вот у него,
из-за его же упрямства, гибнет единственное, долгожданное дитя, и сам он
падает в могилу, что, по общему поверью, неминучий злой знак. Завтра будут
обо всем этом знать все люди, а все люди - это его враги... Но... может
быть, дитя еще найдется, а он, чтобы не скучать, ночью подсидит и убьет
зайца и тем отведет от своей головы угрожающую ему могилу.
И Дукач вздохнул и стал всматриваться: не прыгает ли где-нибудь по полю
или не теребит ли под скирдами заяц.
Оно так и было: заяц ждал его, как баран ждал Авраама: у крайнего
скирда на занесенном снегом вровень с вершиною плетне сидел матерый русак.
Он, очевидно, высматривал местность и занимал самую бесподобную позицию для
прицела.
Дукач был старый и опытный охотник, он видал много всяких охотничьих
видов, но такой ловкой подставки под выстрел не видывал и, чтобы не упустить
ее, он недолго же думая приложился и выпалил.
Выстрел покатился, и одновременно с ним в воздухе пронесся какой-то
слабый стон, но Дукачу некогда было раздумывать - он побежал, чтобы поскорей
затоптать дымящийся пыж, и, наступив на него, остановился в самом
беспокойном изумлении: заяц, до которого Дукач не добежал несколько шагов,
продолжал сидеть на своем месте и не трогался.
Дукач опять струхнул: вправду, не шутит ли над ним дьявол, не оборотень
ли это пред ним? И Дукач свалял ком снега и бросил им в зайца. Ком попал по
назначению и рассыпался, но заяц не трогался - только в воздухе опять что-то
простонало. "Что за лихо такое", - подумал Дукач и, перекрестясь, осторожно
подошел к тому, что он принимал за зайца, но что никогда зайцем не было, а
было просто-напросто смушковая шапка, которая торчала из снега. Дукач
схватил эту шапку и при свете звезд увидал мертвенное лицо племянника,
облитое чем-то темным, липким, с сырым запахом. Это была кровь.
Дукач задрожал, бросил свою рушницу и пошел на село, где разбудил всех
- всем рассказал свое злочинство; перед всеми каялся, говоря: "прав господь,
меня наказуя, - идите откопайте их всех из-под снегу, а меня свяжите и
везите на суд".
Просьбу Дукача удовлетворили; его связали и посадили в чужой хате, а на
гуменник пошли всем миром откапывать Агапа.
"XV"
Под белым ворохом снега, покрывавшего сани, были найдены окровавленный
Агап и невредимая, хотя застывшая Керасивна, а на груди у нее совер