до ранее, чем глыбе вздумалось спуститься, и тогда
оно составляло часть ближайшего двора, владелец которого за ним не
погнался и уступил его Головану за такую дешевую цену, какую богатырь мог
ему предложить. Помнится мне даже, как будто говорили, что сарай этот был
подарен Головану за какую-то услугу, оказывать которые он был большой
охотник и мастер.
Сарай был переделен надвое: одна половина, обмазанная глиной и
выбеленная, с тремя окнами на Орлик, была жилым помещением Голована и
находившихся при нем пяти женщин, а в другой были наделаны стойла для
коров и быка. На низком чердаке жили голландские куры и черный "шпанский"
петух, который жил очень долго и считался "колдовской птицей". В нем
Голован растил петуший камень, который пригоден на множество случаев: на
то, чтобы счастье приносить, отнятое государство из неприятельских рук
возвращать и старых людей на молодых переделывать. Этот камень зреет семь
лет и созревает только тогда, когда петух петь перестанет.
Сарай был так велик, что оба отделения - жилое и скотское - были очень
просторны, но, несмотря на всю о них заботливость, плохо держали тепло.
Впрочем, тепло нужно было только для женщин, а сам Голован был
нечувствителен к атмосферным переменам и лето и зиму спал на ивняковой
плетенке в стойле, возле любимца своего - красного тирольского быка
"Васьки". Холод его не брал, и это составляло одну из особенностей этого
мифического лица, через которые он получил свою баснословную репутацию.
Из пяти женщин, живших с Голованом, три были его сестры, одна мать, а
пятая называлась Павла, или, иногда, Павлагеюшка. Но чаще ее называли
"Голованов грех". Так я привык слышать с детства, когда еще даже и не
понимал значения этого намека. Для меня эта Павла была просто очень
ласковою женщиною, и я как сейчас помню ее высокий рост, бледное лицо с
ярко-алыми пятнами на щеках и удивительной черноты и правильности бровями.
Такие черные брови правильными полукругами можно видеть только на
картинах, изображающих персиянку, покоящуюся на коленях престарелого
турка. Наши девушки, впрочем, знали и очень рано сообщили мне секрет этих
бровей: дело заключалось в том, что Голован был зелейник и, любя Павлу,
чтобы ее никто не узнал, - он ей, сонной, помазал брови медвежьим салом.
После этого в бровях Павлы, разумеется, не было уже ничего удивительного,
а она к Головану привязалась не своею силою.
Наши девушки все это знали.
Сама Павла была чрезвычайно кроткая женщина и "все молчала". Она была
столь молчалива, что я никогда не слыхал от нее более одного, и то самого
необходимого слова: "здравствуй", "садись", "прощай". Но в каждом этом
коротком слове слышалась бездна привета, доброжелательства и ласки. То же
самое выражал звук ее тихого голоса, взгляд серых глаз и каждое движение.
Помню тоже, что у нее были удивительно красивые руки, что составляет
большую редкость в рабочем классе, а она была такая работница, что
отличалась деятельностью даже в трудолюбивой семье Голована.
У них у всех было очень много дела: сам "несмертельный" кипел в работе
с утра до поздней ночи. Он был и пастух, и поставщик, и сыровар. С зарею
он выгонял свое стадо за наши заборы на росу и все переводил своих статных
коров с обрывца на обрывец, выбирая для них, где потучнее травка. В то
время, когда у нас в доме вставал
оно составляло часть ближайшего двора, владелец которого за ним не
погнался и уступил его Головану за такую дешевую цену, какую богатырь мог
ему предложить. Помнится мне даже, как будто говорили, что сарай этот был
подарен Головану за какую-то услугу, оказывать которые он был большой
охотник и мастер.
Сарай был переделен надвое: одна половина, обмазанная глиной и
выбеленная, с тремя окнами на Орлик, была жилым помещением Голована и
находившихся при нем пяти женщин, а в другой были наделаны стойла для
коров и быка. На низком чердаке жили голландские куры и черный "шпанский"
петух, который жил очень долго и считался "колдовской птицей". В нем
Голован растил петуший камень, который пригоден на множество случаев: на
то, чтобы счастье приносить, отнятое государство из неприятельских рук
возвращать и старых людей на молодых переделывать. Этот камень зреет семь
лет и созревает только тогда, когда петух петь перестанет.
Сарай был так велик, что оба отделения - жилое и скотское - были очень
просторны, но, несмотря на всю о них заботливость, плохо держали тепло.
Впрочем, тепло нужно было только для женщин, а сам Голован был
нечувствителен к атмосферным переменам и лето и зиму спал на ивняковой
плетенке в стойле, возле любимца своего - красного тирольского быка
"Васьки". Холод его не брал, и это составляло одну из особенностей этого
мифического лица, через которые он получил свою баснословную репутацию.
Из пяти женщин, живших с Голованом, три были его сестры, одна мать, а
пятая называлась Павла, или, иногда, Павлагеюшка. Но чаще ее называли
"Голованов грех". Так я привык слышать с детства, когда еще даже и не
понимал значения этого намека. Для меня эта Павла была просто очень
ласковою женщиною, и я как сейчас помню ее высокий рост, бледное лицо с
ярко-алыми пятнами на щеках и удивительной черноты и правильности бровями.
Такие черные брови правильными полукругами можно видеть только на
картинах, изображающих персиянку, покоящуюся на коленях престарелого
турка. Наши девушки, впрочем, знали и очень рано сообщили мне секрет этих
бровей: дело заключалось в том, что Голован был зелейник и, любя Павлу,
чтобы ее никто не узнал, - он ей, сонной, помазал брови медвежьим салом.
После этого в бровях Павлы, разумеется, не было уже ничего удивительного,
а она к Головану привязалась не своею силою.
Наши девушки все это знали.
Сама Павла была чрезвычайно кроткая женщина и "все молчала". Она была
столь молчалива, что я никогда не слыхал от нее более одного, и то самого
необходимого слова: "здравствуй", "садись", "прощай". Но в каждом этом
коротком слове слышалась бездна привета, доброжелательства и ласки. То же
самое выражал звук ее тихого голоса, взгляд серых глаз и каждое движение.
Помню тоже, что у нее были удивительно красивые руки, что составляет
большую редкость в рабочем классе, а она была такая работница, что
отличалась деятельностью даже в трудолюбивой семье Голована.
У них у всех было очень много дела: сам "несмертельный" кипел в работе
с утра до поздней ночи. Он был и пастух, и поставщик, и сыровар. С зарею
он выгонял свое стадо за наши заборы на росу и все переводил своих статных
коров с обрывца на обрывец, выбирая для них, где потучнее травка. В то
время, когда у нас в доме вставал