ую я должен
составить, и говорю, что прошу у него совета. - Нет, душа моя, - отвечает
он, - это по части новых людей, - к ним обращайся, а я к таким делам не
касаюсь.
- Да я к новым-то уж обращался.
- Ну и что же: много умного наслушался? Я рассказал. Фортунатов
расхохотался.
- Ах вы, прохвосты этакие, а еще как свиньи небо скопать хотят! Мы вон
вчера одного из них в сумасшедший дом посадили, и всех бы их туда впору.
- А кого это, - спрашиваю, - вы посадили в сумасшедший дом?
- Становишку одного, Васильева.
- Боже мой! Ведь я его знаю! Философ.
- Ну вот, он и есть. Философию знает и богословию, всего Макария
выштудировал и на службе состоит, а не знал, что мы на богословов-то не
надеемся, а сами отцовское восточное православие оберегаем и у нас
господствующей веры нельзя переменять. Под суд ведь угодил бы, поросенок
цуцкой, и если бы "новым людям", не верующим в бога, его отдать - засудили
бы по законам а ведь все же он человечишко! Я по старине направил все это
на пункт помешательства.
- Ну?
- Ну, освидетельствовали его вчера и, убедивши его, что он не богослов,
а бог ослов, посадили на время в сумасшедший дом.
ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ
У меня невольно вырвалось восклицание о странной судьбе несчастного
Васильева, но Фортунатов остановил меня тем, что Васильеву только надо
благодарить бога, что для него все разрешилось сумасшедшим домом.
- И то, - говорит, - ведь тут, брат, надо было это поворотить, потому
на него, ведь поди-ка ты, истцы-то три власти: суд, администрация, и
духовное начальство, - а их небось сам Соломон не помирит.
- Не ладят?
- И не говори лучше: просто которого ни возьми - что твой
Навуходоносор!, коренье из земли норовит все выворотить. - Губернатор каков
у вас? Фортунатов махнул рукой.
- Сделай, - говорит, - ему визит, посмотри на него, а главное, послушай
- поет курского соловья прекраснее.
- Да я, - отвечаю, - и то непременно поеду.
- Посоветоваться... вот это молодец! Сделай милость, голубчик, поезжай!
То есть разуважишь ты его в конец, и будешь первый его друг и приятель, и не
оглянешься, как он первое место тебе предложит. Страсть любит свежих людей,
а через полгода выгонит. Злою страстью обуян к переменам. Архиерей наш
анамедни ему махнул: "Полагаю, говорит, ваше превосходительство, что если бы
вы сами у себя под начальством находились, то вы и самого себя сменили бы?"
Вот, батюшка, кому бы нашим Пальмерстоном-то быть, а он в рясе. Ты когда у
губернатора будешь, боже тебя сохрани: ни одного слова про архиерея не
обмолвись, - потому что после того, как тот ему не допустил перемазать
храмов, он теперь яростный враг церкви, через что мне бог помог и станового
Васильева от тюрьмы спасти и в сумасшедший дом пристроить.
- Позволь же, - говорю, - пожалуйста, как же ты уживаешься с таким
губернатором?
- А что такое?
- Да отчего же он тебя не сменит, если он всех сменяет?
- А меня ему зачем же сменять? Он только одних способных людей сменяет,
которые за дело берутся с рвением с особенным, с талантом и со тщанием. Эти
на него угодить не могут. Они ему сделают хорошо, а он ждет, чтоб они
что-нибудь еще лучше отличились - чудо сверхъестественное, чтобы ему
показать а так как чуда из юда не сделаешь, то после, сколь хорошо они ни
исполняй, уж ему все это нипочем - свежего ищет ну, а как всех их,
способных-т
составить, и говорю, что прошу у него совета. - Нет, душа моя, - отвечает
он, - это по части новых людей, - к ним обращайся, а я к таким делам не
касаюсь.
- Да я к новым-то уж обращался.
- Ну и что же: много умного наслушался? Я рассказал. Фортунатов
расхохотался.
- Ах вы, прохвосты этакие, а еще как свиньи небо скопать хотят! Мы вон
вчера одного из них в сумасшедший дом посадили, и всех бы их туда впору.
- А кого это, - спрашиваю, - вы посадили в сумасшедший дом?
- Становишку одного, Васильева.
- Боже мой! Ведь я его знаю! Философ.
- Ну вот, он и есть. Философию знает и богословию, всего Макария
выштудировал и на службе состоит, а не знал, что мы на богословов-то не
надеемся, а сами отцовское восточное православие оберегаем и у нас
господствующей веры нельзя переменять. Под суд ведь угодил бы, поросенок
цуцкой, и если бы "новым людям", не верующим в бога, его отдать - засудили
бы по законам а ведь все же он человечишко! Я по старине направил все это
на пункт помешательства.
- Ну?
- Ну, освидетельствовали его вчера и, убедивши его, что он не богослов,
а бог ослов, посадили на время в сумасшедший дом.
ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ
У меня невольно вырвалось восклицание о странной судьбе несчастного
Васильева, но Фортунатов остановил меня тем, что Васильеву только надо
благодарить бога, что для него все разрешилось сумасшедшим домом.
- И то, - говорит, - ведь тут, брат, надо было это поворотить, потому
на него, ведь поди-ка ты, истцы-то три власти: суд, администрация, и
духовное начальство, - а их небось сам Соломон не помирит.
- Не ладят?
- И не говори лучше: просто которого ни возьми - что твой
Навуходоносор!, коренье из земли норовит все выворотить. - Губернатор каков
у вас? Фортунатов махнул рукой.
- Сделай, - говорит, - ему визит, посмотри на него, а главное, послушай
- поет курского соловья прекраснее.
- Да я, - отвечаю, - и то непременно поеду.
- Посоветоваться... вот это молодец! Сделай милость, голубчик, поезжай!
То есть разуважишь ты его в конец, и будешь первый его друг и приятель, и не
оглянешься, как он первое место тебе предложит. Страсть любит свежих людей,
а через полгода выгонит. Злою страстью обуян к переменам. Архиерей наш
анамедни ему махнул: "Полагаю, говорит, ваше превосходительство, что если бы
вы сами у себя под начальством находились, то вы и самого себя сменили бы?"
Вот, батюшка, кому бы нашим Пальмерстоном-то быть, а он в рясе. Ты когда у
губернатора будешь, боже тебя сохрани: ни одного слова про архиерея не
обмолвись, - потому что после того, как тот ему не допустил перемазать
храмов, он теперь яростный враг церкви, через что мне бог помог и станового
Васильева от тюрьмы спасти и в сумасшедший дом пристроить.
- Позволь же, - говорю, - пожалуйста, как же ты уживаешься с таким
губернатором?
- А что такое?
- Да отчего же он тебя не сменит, если он всех сменяет?
- А меня ему зачем же сменять? Он только одних способных людей сменяет,
которые за дело берутся с рвением с особенным, с талантом и со тщанием. Эти
на него угодить не могут. Они ему сделают хорошо, а он ждет, чтоб они
что-нибудь еще лучше отличились - чудо сверхъестественное, чтобы ему
показать а так как чуда из юда не сделаешь, то после, сколь хорошо они ни
исполняй, уж ему все это нипочем - свежего ищет ну, а как всех их,
способных-т