лодным
поцелуем в лоб и проговорил:
"Вот как я тебя благодарю за твое послушание! А если ты огрызаешься и
возбуждаешь ведомство против ведомства (он начал меня раскачивать за те же
самые лацканы), если ты сеешь интриги и, не понимая начальственных забот о
тебе, начинаешь собираться мне возражать... то... я на тебя плюю!, то я иду
напролом... я сам делаюсь администратором, и (тут он закачал меня во всю
мочь, так что даже затрещали лацканы) если ты придешь ко мне за чем-нибудь,
так я... схвачу тебя за шиворот... и выброшу вон... да еще в сенях приподдам
коленом".
И представьте себе: он действительно только не плюнул на меня, а то
проделал со мною все, что говорил: то есть схватил меня за шиворот, выбросил
вон и приподдал в сенях коленом.
Я понял из этого затруднительность сельских общин в совершенстве и,
удирая скорей домой в деревню, всю дорогу не мог прийти в себя.
"Нет, - решил я себе, - нет, господа уездная интеллигенция: простите вы
меня, а я к вам больше не ездок. С вами, чего доброго, совсем расшибешься".
Но как дело-то, однако, не терпит и, взявшись представить записку, ее
все-таки надо представить, то думаю: действительно, махну-ка я в губернский
город - там и архивы, и все-таки там больше людей с образованием там я и
посоветуюсь и допишу записку, а между тем подойдет время к открытию
собраний.
Сборы невелики: еду в губернский город и, признаюсь вам, еду не с
спокойным духом.
Что-то, мол, опять мне идет здесь на Руси все хуже и хуже чем-то
теперь здесь одарит господь!
ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ
Прежде всего не узнаю того самого города, который был мне столь памятен
по моим в нем страданиям. Архитектурное обозрение и костоколотная мостовая
те же, что и были, но смущает меня нестерпимо какой-то необъяснимый цвет
всего сущего. То, бывало, все дома были белые да желтые, а у купцов водились
с этакими голубыми и желтыми отворотцами, словно лацканы на уланском
мундире, - была настоящая житейская пестрота а теперь, гляжу, только один
неопределенный цвет, которому нет и названия.
Первое, о чем я полюбопытствовал, умываясь, как Чичиков, у себя в
номере, был именно неопределенный цвет нашего города.
- Объясните мне, пожалуйста, почтенный гражданин, - спрашиваю я у
коридорного лакея, - что Это у вас за странною краской красят дома и заборы?
- А это-с, сударь, - отвечает, - у нас нынче называется "цвет под
утиное яйцо".
- Этакого цвета у вас, помнится, никогда не было?
- И звания его, сударь, прежде никогда не слыхали.
- Откуда же он у вас взялся?
- А это нынешний губернатор нас, - говорит, - в прошлом году
перекрасил.
- Вот, мол, оно что.
- Точно так-с, - утверждает "гражданин". - Прежде цвета были разные,
кто какие хотел, а потом был старичок губернатор - тот велел все в
одинаковое, в розовое окрасить, а потом его сменил молодой губернатор, тот
приказал сделать все в одинаковое, в мрачно-серое, а этот нынешний как
приехали: "что это, - изволит говорить, - за гадость такая! перекрасить все
в одинаковое, в голубое", но только оно по розовому с серым в голубой не
вышло, а выяснилось, как изволите видеть, вот этак под утиное яйцо. С тех
пор так уж больше не перекрашивают, а в чистоте у нас по-прежнему остались
только одни церкви: с архиереем все губернаторы за это ссорились, но он так
и не разрешил церквей под утиное яйцо подводить.
Я поблагодарил сл
поцелуем в лоб и проговорил:
"Вот как я тебя благодарю за твое послушание! А если ты огрызаешься и
возбуждаешь ведомство против ведомства (он начал меня раскачивать за те же
самые лацканы), если ты сеешь интриги и, не понимая начальственных забот о
тебе, начинаешь собираться мне возражать... то... я на тебя плюю!, то я иду
напролом... я сам делаюсь администратором, и (тут он закачал меня во всю
мочь, так что даже затрещали лацканы) если ты придешь ко мне за чем-нибудь,
так я... схвачу тебя за шиворот... и выброшу вон... да еще в сенях приподдам
коленом".
И представьте себе: он действительно только не плюнул на меня, а то
проделал со мною все, что говорил: то есть схватил меня за шиворот, выбросил
вон и приподдал в сенях коленом.
Я понял из этого затруднительность сельских общин в совершенстве и,
удирая скорей домой в деревню, всю дорогу не мог прийти в себя.
"Нет, - решил я себе, - нет, господа уездная интеллигенция: простите вы
меня, а я к вам больше не ездок. С вами, чего доброго, совсем расшибешься".
Но как дело-то, однако, не терпит и, взявшись представить записку, ее
все-таки надо представить, то думаю: действительно, махну-ка я в губернский
город - там и архивы, и все-таки там больше людей с образованием там я и
посоветуюсь и допишу записку, а между тем подойдет время к открытию
собраний.
Сборы невелики: еду в губернский город и, признаюсь вам, еду не с
спокойным духом.
Что-то, мол, опять мне идет здесь на Руси все хуже и хуже чем-то
теперь здесь одарит господь!
ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ
Прежде всего не узнаю того самого города, который был мне столь памятен
по моим в нем страданиям. Архитектурное обозрение и костоколотная мостовая
те же, что и были, но смущает меня нестерпимо какой-то необъяснимый цвет
всего сущего. То, бывало, все дома были белые да желтые, а у купцов водились
с этакими голубыми и желтыми отворотцами, словно лацканы на уланском
мундире, - была настоящая житейская пестрота а теперь, гляжу, только один
неопределенный цвет, которому нет и названия.
Первое, о чем я полюбопытствовал, умываясь, как Чичиков, у себя в
номере, был именно неопределенный цвет нашего города.
- Объясните мне, пожалуйста, почтенный гражданин, - спрашиваю я у
коридорного лакея, - что Это у вас за странною краской красят дома и заборы?
- А это-с, сударь, - отвечает, - у нас нынче называется "цвет под
утиное яйцо".
- Этакого цвета у вас, помнится, никогда не было?
- И звания его, сударь, прежде никогда не слыхали.
- Откуда же он у вас взялся?
- А это нынешний губернатор нас, - говорит, - в прошлом году
перекрасил.
- Вот, мол, оно что.
- Точно так-с, - утверждает "гражданин". - Прежде цвета были разные,
кто какие хотел, а потом был старичок губернатор - тот велел все в
одинаковое, в розовое окрасить, а потом его сменил молодой губернатор, тот
приказал сделать все в одинаковое, в мрачно-серое, а этот нынешний как
приехали: "что это, - изволит говорить, - за гадость такая! перекрасить все
в одинаковое, в голубое", но только оно по розовому с серым в голубой не
вышло, а выяснилось, как изволите видеть, вот этак под утиное яйцо. С тех
пор так уж больше не перекрашивают, а в чистоте у нас по-прежнему остались
только одни церкви: с архиереем все губернаторы за это ссорились, но он так
и не разрешил церквей под утиное яйцо подводить.
Я поблагодарил сл