до мной и свои
мысли и свои папильотки.
- Хозяйка, - продолжал он, - живет тут внизу, но до нее ничто не
касается всем управляю я. И сестра теперь тоже, и о ней надо позаботиться.
У меня, по правде сказать, немалая опека, но я этим не тягощусь, и вы будьте
покойны. Вы сколько платили на прежней квартире? Я сказал, сколько я платил.
- О, мы устроим вас у сестры даже гораздо дешевле и, верно, гораздо
лучше. Вы студент, а в той комнате, где вы будете жить, все даже располагает
к занятиям. Я оттуда немножко отдаляюсь, потому что я жизнь люблю, а сестра
теперь, после мужниной смерти, совсем, как она говорит, "предалась богу" но
не суди да не сужден будеши. Впрочем, опять говорю, там бесов изгоняют
ладаном, а вы если когда захотите посмотреть бесов, ко мне милости просим.
Я, знаете, живу молодым человеком, потому что юность дважды не приходит, и я
вас познакомлю с прекрасными дамочками... я не ревнив нет, что их
ревновать!
Он, махнув рукой, развернул последнюю папильотку и, намочив лежавшее
возле него полотенце одеколоном, обтер себе руки и заключил:
- А теперь прошу покорно в вашу комнату. Времени уже совсем нет, а мне
еще надо завернуть в одно местечко. Клим! - громко крикнул он, хлопнув в
ладоши, и, пристегнув аксельбанты, направился чрез гостиную.
Я шел за ним молча, не зная на что и для чего я все это делал. В
передней стоял Клим, держа в руках серую шинель и фуражку. Хозяин мой взял у
него эту шинель из рук и молча указал ему на мою студенческую шинель я
торопливо накинул ее на плечи, и мы вышли, прошли через двор и остановились
у двери, обитой уже не зеленою сияющею клеенкой, а темным, толстым, серым
сукном. Звонок здесь висел на довольно широком черном ремне, и когда капитан
потянул за этот ремень, нам послышался не веселый, дребезжащий звук, а как
бы удар маленького колокола, когда он ударяет от колеблемой ветром веревки.
Прошла минута, нам никто не отворял, Постельников снова дернул за ремень.
Снова раздался заунывный звук, и дверь неслышным движением проползла по полу
и распахнулась. Пред нами стояла старушка, бодренькая, востроносенькая,
покрытая темным коричневым платочком. Капитан осведомился, дома ли сестра и
есть ли у нее кто-нибудь.
- Есть-с, - отвечала старушка.
- Монахи?
- Отец Варлаамий и Евстигнея с Филаретушкой.
- Ну, вот и прекрасно! Пусть они себе там и сидят. Скажи: постояльца
рекомендую знакомого. Это необходимо, - добавил он мне шепотом и тотчас же
снова начал вслух: - Вот видите, налево, этот коридор? там у сестры три
комнаты в двух она живет, а третья там у нее образная а это вот прямо
дверь - тут кабинет зятев был вот там в нее и ход а это и есть ваша
комната. Глядите, - заключил он, распахивая передо мной довольно высокие
белые двери в комнату, которую действительно можно было назвать прекрасною.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Комната, предлагаемая мне голубым купидоном, была большой наугольный
покой в два окна с одной стороны, и в два - с другой. Весь он выходил в
большой густой сад, деревья которого обещали весной и летом много прохлады и
тени. Стены комнаты были оклеены дорогими коричневыми обоями, на которых
миллион раз повторялась одна и та же буколическая сцена между пастухом и
пастушкой. В углу стоял большой образ, и пред ним тихо мерцала лампада.
Вокруг стен выстроилась тяжелая мебель красного дерева с бронзой, обитая
темно-коричн
мысли и свои папильотки.
- Хозяйка, - продолжал он, - живет тут внизу, но до нее ничто не
касается всем управляю я. И сестра теперь тоже, и о ней надо позаботиться.
У меня, по правде сказать, немалая опека, но я этим не тягощусь, и вы будьте
покойны. Вы сколько платили на прежней квартире? Я сказал, сколько я платил.
- О, мы устроим вас у сестры даже гораздо дешевле и, верно, гораздо
лучше. Вы студент, а в той комнате, где вы будете жить, все даже располагает
к занятиям. Я оттуда немножко отдаляюсь, потому что я жизнь люблю, а сестра
теперь, после мужниной смерти, совсем, как она говорит, "предалась богу" но
не суди да не сужден будеши. Впрочем, опять говорю, там бесов изгоняют
ладаном, а вы если когда захотите посмотреть бесов, ко мне милости просим.
Я, знаете, живу молодым человеком, потому что юность дважды не приходит, и я
вас познакомлю с прекрасными дамочками... я не ревнив нет, что их
ревновать!
Он, махнув рукой, развернул последнюю папильотку и, намочив лежавшее
возле него полотенце одеколоном, обтер себе руки и заключил:
- А теперь прошу покорно в вашу комнату. Времени уже совсем нет, а мне
еще надо завернуть в одно местечко. Клим! - громко крикнул он, хлопнув в
ладоши, и, пристегнув аксельбанты, направился чрез гостиную.
Я шел за ним молча, не зная на что и для чего я все это делал. В
передней стоял Клим, держа в руках серую шинель и фуражку. Хозяин мой взял у
него эту шинель из рук и молча указал ему на мою студенческую шинель я
торопливо накинул ее на плечи, и мы вышли, прошли через двор и остановились
у двери, обитой уже не зеленою сияющею клеенкой, а темным, толстым, серым
сукном. Звонок здесь висел на довольно широком черном ремне, и когда капитан
потянул за этот ремень, нам послышался не веселый, дребезжащий звук, а как
бы удар маленького колокола, когда он ударяет от колеблемой ветром веревки.
Прошла минута, нам никто не отворял, Постельников снова дернул за ремень.
Снова раздался заунывный звук, и дверь неслышным движением проползла по полу
и распахнулась. Пред нами стояла старушка, бодренькая, востроносенькая,
покрытая темным коричневым платочком. Капитан осведомился, дома ли сестра и
есть ли у нее кто-нибудь.
- Есть-с, - отвечала старушка.
- Монахи?
- Отец Варлаамий и Евстигнея с Филаретушкой.
- Ну, вот и прекрасно! Пусть они себе там и сидят. Скажи: постояльца
рекомендую знакомого. Это необходимо, - добавил он мне шепотом и тотчас же
снова начал вслух: - Вот видите, налево, этот коридор? там у сестры три
комнаты в двух она живет, а третья там у нее образная а это вот прямо
дверь - тут кабинет зятев был вот там в нее и ход а это и есть ваша
комната. Глядите, - заключил он, распахивая передо мной довольно высокие
белые двери в комнату, которую действительно можно было назвать прекрасною.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Комната, предлагаемая мне голубым купидоном, была большой наугольный
покой в два окна с одной стороны, и в два - с другой. Весь он выходил в
большой густой сад, деревья которого обещали весной и летом много прохлады и
тени. Стены комнаты были оклеены дорогими коричневыми обоями, на которых
миллион раз повторялась одна и та же буколическая сцена между пастухом и
пастушкой. В углу стоял большой образ, и пред ним тихо мерцала лампада.
Вокруг стен выстроилась тяжелая мебель красного дерева с бронзой, обитая
темно-коричн