нуть в мою
подушку, уйти в нее и провалиться...
Вербный купидон делал мне сюрприз, которого я действительно ни за что
не ожидал: он висел на широкой голубой ленте, а в объятиях нес для мира
печали и слез... розгу. Да-с, не что иное, как большую березовую розгу!..
Увидав это, я долго не мог прийти в себя и поверить, проснулся я или еще
грежу спросонья я приподнимался, всматривался и, к удивлению своему, все
более и более изумлялся: мой вербный купидон действительно держал у себя под
крылышками огромный пук березовых прутьев, связанных такою же голубою
лентой, на какой сам он был подвешен, и на этой же ленте я заметил и белый
билетик. "Что это было на билетике при таком странном приношении?" -
размышлял я и хотя сам тщательно кутался в одеяло и дулся на прилет купидона
с розгой, но... но не выдержал... вскочил, сорвал билетик и прочитал:
- "Кто ждет себе ни за что ни про что радостей, тот дождется за то
всяких гадостей".
"Это дядя! это непременно дядя!" - решил я себе и не ошибся, потому что
в эту минуту дядя распахнул занавески моей кроватки и... изрядно меня высек
ни за что и ни про что.
Матушка была в церкви и защищать меня было некому но зато она, узнав о
моем сюрпризе, решилась немедленно отвезти меня в гимназический пансион, где
и начался для меня новый род жизни.
Таким я припоминаю вербного купидона. Он имел для меня свое серьезное
значение. С тех пор при каких бы то ни было упованиях на что бы то ни было
свыше у меня в крови пробегает трепет и мне представляется вечно он, вербный
купидон, спускающийся ко мне с березовой розгой, и он меня сек, да-с, он
много и страшно сек меня и... я опасаюсь, как бы еще раз не высек... Нечего,
господа, улыбаться, - я рассказываю вам историю очень серьезную, и вы только
благоволите в нее вникнуть.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
В нынешнее время у школяров есть честность гражданская у нас была
честность рыцарская. Жизнь была тоже рыцарская. Неустрашимость, храбрость и
мужество в разнообразнейших их приложениях и проявлениях подвергались
испытанию. Классные комнаты назывались залами различных орденов. Тут были
круглоголовые, черноголовые рыцари, странствующие рыцари и всякие другие,
каких вам угодно орденов и званий. Огромный сад пансиона служил необъятным
поприщам, на котором происходили бои и турниры, что бывало зимой, когда нас
пускали в этот сад, особенно удобно по причине огромных, наваленных тут
сугробов, изображавших замки и крепости.
Я жил голодно и учился прекрасно. Так прошел год, в течение которого я
не ездил домой ни разу. Я, впрочем, обвыкся и не скучал. Затруднительною
порой в этой жизни было для нас вдруг объявленное нам распоряжение, чтобы мы
никак не смели "отвечать в повелительном наклонении". Нам было сказано, что
это требуется из Петербурга, и мы были немало устрашены этим требованием, но
все-таки по привычке отвечали: "подведи шар под меридиан" или "раздели
частное и умножь делителя". Отучить нас отвечать иначе, как напечатано в
книгах, долго не было никакой возможности, и бывали мы за то биты жестоко и
много, даже и не постигая, в чем наша вина и преступление. Знакомства и
исключительного дружества я ни с кем в школе не водил, хотя мне немножко
более других нравились два немца-братья Карл, который был со мною во втором
классе, и Аматус, который был в третьем. Помню, что оба они были очень
краснощекие и аккуратно каждую перемену
подушку, уйти в нее и провалиться...
Вербный купидон делал мне сюрприз, которого я действительно ни за что
не ожидал: он висел на широкой голубой ленте, а в объятиях нес для мира
печали и слез... розгу. Да-с, не что иное, как большую березовую розгу!..
Увидав это, я долго не мог прийти в себя и поверить, проснулся я или еще
грежу спросонья я приподнимался, всматривался и, к удивлению своему, все
более и более изумлялся: мой вербный купидон действительно держал у себя под
крылышками огромный пук березовых прутьев, связанных такою же голубою
лентой, на какой сам он был подвешен, и на этой же ленте я заметил и белый
билетик. "Что это было на билетике при таком странном приношении?" -
размышлял я и хотя сам тщательно кутался в одеяло и дулся на прилет купидона
с розгой, но... но не выдержал... вскочил, сорвал билетик и прочитал:
- "Кто ждет себе ни за что ни про что радостей, тот дождется за то
всяких гадостей".
"Это дядя! это непременно дядя!" - решил я себе и не ошибся, потому что
в эту минуту дядя распахнул занавески моей кроватки и... изрядно меня высек
ни за что и ни про что.
Матушка была в церкви и защищать меня было некому но зато она, узнав о
моем сюрпризе, решилась немедленно отвезти меня в гимназический пансион, где
и начался для меня новый род жизни.
Таким я припоминаю вербного купидона. Он имел для меня свое серьезное
значение. С тех пор при каких бы то ни было упованиях на что бы то ни было
свыше у меня в крови пробегает трепет и мне представляется вечно он, вербный
купидон, спускающийся ко мне с березовой розгой, и он меня сек, да-с, он
много и страшно сек меня и... я опасаюсь, как бы еще раз не высек... Нечего,
господа, улыбаться, - я рассказываю вам историю очень серьезную, и вы только
благоволите в нее вникнуть.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
В нынешнее время у школяров есть честность гражданская у нас была
честность рыцарская. Жизнь была тоже рыцарская. Неустрашимость, храбрость и
мужество в разнообразнейших их приложениях и проявлениях подвергались
испытанию. Классные комнаты назывались залами различных орденов. Тут были
круглоголовые, черноголовые рыцари, странствующие рыцари и всякие другие,
каких вам угодно орденов и званий. Огромный сад пансиона служил необъятным
поприщам, на котором происходили бои и турниры, что бывало зимой, когда нас
пускали в этот сад, особенно удобно по причине огромных, наваленных тут
сугробов, изображавших замки и крепости.
Я жил голодно и учился прекрасно. Так прошел год, в течение которого я
не ездил домой ни разу. Я, впрочем, обвыкся и не скучал. Затруднительною
порой в этой жизни было для нас вдруг объявленное нам распоряжение, чтобы мы
никак не смели "отвечать в повелительном наклонении". Нам было сказано, что
это требуется из Петербурга, и мы были немало устрашены этим требованием, но
все-таки по привычке отвечали: "подведи шар под меридиан" или "раздели
частное и умножь делителя". Отучить нас отвечать иначе, как напечатано в
книгах, долго не было никакой возможности, и бывали мы за то биты жестоко и
много, даже и не постигая, в чем наша вина и преступление. Знакомства и
исключительного дружества я ни с кем в школе не водил, хотя мне немножко
более других нравились два немца-братья Карл, который был со мною во втором
классе, и Аматус, который был в третьем. Помню, что оба они были очень
краснощекие и аккуратно каждую перемену