Таким образом, если вам угодно, я, проезжая по России до места моего
приюта, получил уже довольно своеобычные уроки и составил себе довольно
самостоятельное понятие о том, что может ждать меня в предстоящем. Все что я
ни видал, все для меня было сюрпризом, и я получил наклонность ждать, что
вперед пойдет все чуднее и чуднее.
Так оно и вышло.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
В имении дяди меня на первых же порах ожидали еще новые, гораздо более
удивительные вещи. Брат моей матери, князь Семен Одоленский, беспардонный
либерал самого нелиберального времени, был человек, преисполненный всяческих
противоречий и чудачеств.
Он когда-то много учился, сражался в отечественную войну, был масоном,
писал либеральнейшие проекты и за то, что их нигде не принимали, рассердился
на всех - на государя, на Сперанского, на г-жу Крюденер, на Филарета, -
уехал в деревню и мстил всем им оттуда разными чудачествами, вероятно
оставшимися для тех никогда неизвестными. Он жил в доме странном, страшном,
желтом и таком длинном, "что в нем, кажется, можно было уставить две целые
державы - Липпе и Кнингаузен. В этом доме брат моей матери никогда не
принимал ни одного человека, равного ему по общественному положений и
образованию а если кто к нему по незнанию заезжал, то он отбояривал гостей
так, что они вперед сюда уже не заглядывали. Назад тому лет двадцать верстах
в сорока от него жила его родная тетка, старая княжна Авдотья Одоленская,
которая лет пять сряду ждала к себе племянника и, не дождавшись, потеряла,
наконец, терпение и решила сама навестить его. Для этого визита она выбрала
день его рождения и прикатила. Дядя, узнав о таком неожиданном родственном
набеге, выслал дворецкого объявить тетке, что он не знает, по какому бы
такому делу им надобно было свидеться. Одним словом, он ее выпроваживал но
тетка тоже была не из уступчивых, и дворецкий, побеседовав с ней,
возвратился к дяде с докладом, что старая княжна приехала к нему, как к
новорожденному. Дядя нимало этим не смутился и опять выслал в зал к тетке
того же самого дворецкого с таким ответом, что князь, мол, рождению своему
не радуются и поздравления с оным принимать не желают, так как новый год для
них ничто иное, как шаг к смерти. Но княжна и этим не пронялась: она села на
диван и велела передать князю, что до тех пор не встанет и не уедет, пока не
увидит новорожденного. Тогда князь позвал в кабинет камердинера,
разоблачился донага и вышел к гостье в чем его мать родила.
- Вот, мол, государыня тетушка, каков я родился!
Княжна давай бог ноги, а он в этом же райском наряде выпроводил ее на
крыльцо до самого экипажа.
Вообще присутствия всякого ровни князь не сносил, а водился с
окрестными хлыстами, сочинял им для их радений песни и стихи, сам мнил себя
и хлыстом, и духоборцем и участвовал в радениях, но в бога не верил, а
только юродствовал со скуки и досады, происходивших от бессильного гнева на
позабывшее о нем правительство. Семьи законной у него не было: он был
холост, но имел много детей и не только не скрывал этого, но неумолчно
требовал, чтоб ему записали его детей в формулярный список. На бумагах же,
где только была надобность спросить его "холост он или женат и имеет ли
детей", он постоянно с особенным удовольствием писал: "Холост, но детей
имею". Об обществе он не заботился, потому что якобы пренебрегал всеми
"покл
приюта, получил уже довольно своеобычные уроки и составил себе довольно
самостоятельное понятие о том, что может ждать меня в предстоящем. Все что я
ни видал, все для меня было сюрпризом, и я получил наклонность ждать, что
вперед пойдет все чуднее и чуднее.
Так оно и вышло.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
В имении дяди меня на первых же порах ожидали еще новые, гораздо более
удивительные вещи. Брат моей матери, князь Семен Одоленский, беспардонный
либерал самого нелиберального времени, был человек, преисполненный всяческих
противоречий и чудачеств.
Он когда-то много учился, сражался в отечественную войну, был масоном,
писал либеральнейшие проекты и за то, что их нигде не принимали, рассердился
на всех - на государя, на Сперанского, на г-жу Крюденер, на Филарета, -
уехал в деревню и мстил всем им оттуда разными чудачествами, вероятно
оставшимися для тех никогда неизвестными. Он жил в доме странном, страшном,
желтом и таком длинном, "что в нем, кажется, можно было уставить две целые
державы - Липпе и Кнингаузен. В этом доме брат моей матери никогда не
принимал ни одного человека, равного ему по общественному положений и
образованию а если кто к нему по незнанию заезжал, то он отбояривал гостей
так, что они вперед сюда уже не заглядывали. Назад тому лет двадцать верстах
в сорока от него жила его родная тетка, старая княжна Авдотья Одоленская,
которая лет пять сряду ждала к себе племянника и, не дождавшись, потеряла,
наконец, терпение и решила сама навестить его. Для этого визита она выбрала
день его рождения и прикатила. Дядя, узнав о таком неожиданном родственном
набеге, выслал дворецкого объявить тетке, что он не знает, по какому бы
такому делу им надобно было свидеться. Одним словом, он ее выпроваживал но
тетка тоже была не из уступчивых, и дворецкий, побеседовав с ней,
возвратился к дяде с докладом, что старая княжна приехала к нему, как к
новорожденному. Дядя нимало этим не смутился и опять выслал в зал к тетке
того же самого дворецкого с таким ответом, что князь, мол, рождению своему
не радуются и поздравления с оным принимать не желают, так как новый год для
них ничто иное, как шаг к смерти. Но княжна и этим не пронялась: она села на
диван и велела передать князю, что до тех пор не встанет и не уедет, пока не
увидит новорожденного. Тогда князь позвал в кабинет камердинера,
разоблачился донага и вышел к гостье в чем его мать родила.
- Вот, мол, государыня тетушка, каков я родился!
Княжна давай бог ноги, а он в этом же райском наряде выпроводил ее на
крыльцо до самого экипажа.
Вообще присутствия всякого ровни князь не сносил, а водился с
окрестными хлыстами, сочинял им для их радений песни и стихи, сам мнил себя
и хлыстом, и духоборцем и участвовал в радениях, но в бога не верил, а
только юродствовал со скуки и досады, происходивших от бессильного гнева на
позабывшее о нем правительство. Семьи законной у него не было: он был
холост, но имел много детей и не только не скрывал этого, но неумолчно
требовал, чтоб ему записали его детей в формулярный список. На бумагах же,
где только была надобность спросить его "холост он или женат и имеет ли
детей", он постоянно с особенным удовольствием писал: "Холост, но детей
имею". Об обществе он не заботился, потому что якобы пренебрегал всеми
"покл