оняющимися злату и древу", и в приемном покое, где некого было
принимать, держал на высокой, обитой красным сукном колонне литого из золота
тельца со страшными зелеными изумрудными глазами. Пред этим тельцом будто бы
когда-то кланялись и присягали по особой присяге попы и чиновники, и телец
им выкидывал за каждый поклон по червонцу, но впоследствии все это дяде
надоело и комедия с тельцом была брошена. Деловыми занятиями князя были
бесчисленные процессы, которые он вел почти со всеми губернскими властями,
единственно с целью дразнить их и оскорблять безнаказанным образом. В этом
искусстве он достиг замечательного совершенства и нередко даже не одних
чиновников поражал неожиданностию и оригинальностию своих приемов. Он
сочинял сам на себя изветы и доносы, чтобы заводить переписку с властями,
имея заранее обдуманные планы, как злить и безнаказанно обижать чиновников.
Пропадал, например, в соседнем с ним губернаторском имении скот. Дядя тотчас
призывал самого ябедливого дьячка, подпаивал его водкой, которой и сам
выпивал для примера, и вдруг ни с того ни с сего доверял дьячку, что
губернаторский скот стоит у него на задворке. Через неделю губернатор
получал донос на дядю, и тот ликовал: все хлопоты и заботы о том только и
шли, чтобы вступить в переписку. На первый же запрос дядя очень спешно
отвечал, что "я-де скота губернатора с его полей в свои закуты загонять
никогда не приказывал, да и иметь его скота нигде вблизи меня и моих
четвероногих не желаю но опасаюсь, не загнал ли скота губернатора, по
глупости, мой бурмистр из села Поганец". По этому показанию особый чиновник
летел в село Поганец и там тоже, разумеется, никакого "скота губернатора" не
находил а дядя уже строчил новую бумагу, в коей жаловался, что "Поганец
губернаторский чиновник обыскивая, перепугал на скотном дворе всех племенных
телят". Если же дяде не удавалось втравливать местных чиновников в переписку
с собою, то он строчил на них жалобы в том же тоне в столицы. Так, в одной
жалобе, посланной им в Петербург на местного губернатора, он писал без
запятых и точек: "в бытность мою в губернском городе на выборах я однажды
встретился с господином начальником губернии и был изруган им подлецом и
мошенником", а в другой раз, в просьбе, поданной в уголовную палату,
устроил, конечно с умыслом, в разных местах подчистки некоторых слов в таком
порядке, что получил возможность в конце прошения написать следующую
оговорку: "а что в сем прошении по почищенному написано, что судившие меня,
члены, уголовной, палаты, все, до, одного, взяточники, подлецы, и, дураки,
то это все верно и прошу в том не сомневаться..."
Тогда, в те мрачные времена бессудия и безмолвия на нашей земле, все
это казалось не только верхом остроумия, но даже вменялось беспокойному
старику в высочайшую гражданскую доблесть, и если бы он кого-нибудь
принимал, то к нему всеконечно многие бы ездили на поклонение и считали бы
себя через то в опасном положении, но у дяди, как я сказал, дверь была
затворена для всех, и эта-то недоступность делала его еще интереснее.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
У матери были дела с дядею: ей надлежала от него значительная сумма
денег. Таких гостей обыкновенные люди принимают вообще нерадостно, но дядя
мой был не таков: он встретил нас с матерью приветливо, но поместил не в
доме, а во флигеле.
принимать, держал на высокой, обитой красным сукном колонне литого из золота
тельца со страшными зелеными изумрудными глазами. Пред этим тельцом будто бы
когда-то кланялись и присягали по особой присяге попы и чиновники, и телец
им выкидывал за каждый поклон по червонцу, но впоследствии все это дяде
надоело и комедия с тельцом была брошена. Деловыми занятиями князя были
бесчисленные процессы, которые он вел почти со всеми губернскими властями,
единственно с целью дразнить их и оскорблять безнаказанным образом. В этом
искусстве он достиг замечательного совершенства и нередко даже не одних
чиновников поражал неожиданностию и оригинальностию своих приемов. Он
сочинял сам на себя изветы и доносы, чтобы заводить переписку с властями,
имея заранее обдуманные планы, как злить и безнаказанно обижать чиновников.
Пропадал, например, в соседнем с ним губернаторском имении скот. Дядя тотчас
призывал самого ябедливого дьячка, подпаивал его водкой, которой и сам
выпивал для примера, и вдруг ни с того ни с сего доверял дьячку, что
губернаторский скот стоит у него на задворке. Через неделю губернатор
получал донос на дядю, и тот ликовал: все хлопоты и заботы о том только и
шли, чтобы вступить в переписку. На первый же запрос дядя очень спешно
отвечал, что "я-де скота губернатора с его полей в свои закуты загонять
никогда не приказывал, да и иметь его скота нигде вблизи меня и моих
четвероногих не желаю но опасаюсь, не загнал ли скота губернатора, по
глупости, мой бурмистр из села Поганец". По этому показанию особый чиновник
летел в село Поганец и там тоже, разумеется, никакого "скота губернатора" не
находил а дядя уже строчил новую бумагу, в коей жаловался, что "Поганец
губернаторский чиновник обыскивая, перепугал на скотном дворе всех племенных
телят". Если же дяде не удавалось втравливать местных чиновников в переписку
с собою, то он строчил на них жалобы в том же тоне в столицы. Так, в одной
жалобе, посланной им в Петербург на местного губернатора, он писал без
запятых и точек: "в бытность мою в губернском городе на выборах я однажды
встретился с господином начальником губернии и был изруган им подлецом и
мошенником", а в другой раз, в просьбе, поданной в уголовную палату,
устроил, конечно с умыслом, в разных местах подчистки некоторых слов в таком
порядке, что получил возможность в конце прошения написать следующую
оговорку: "а что в сем прошении по почищенному написано, что судившие меня,
члены, уголовной, палаты, все, до, одного, взяточники, подлецы, и, дураки,
то это все верно и прошу в том не сомневаться..."
Тогда, в те мрачные времена бессудия и безмолвия на нашей земле, все
это казалось не только верхом остроумия, но даже вменялось беспокойному
старику в высочайшую гражданскую доблесть, и если бы он кого-нибудь
принимал, то к нему всеконечно многие бы ездили на поклонение и считали бы
себя через то в опасном положении, но у дяди, как я сказал, дверь была
затворена для всех, и эта-то недоступность делала его еще интереснее.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
У матери были дела с дядею: ей надлежала от него значительная сумма
денег. Таких гостей обыкновенные люди принимают вообще нерадостно, но дядя
мой был не таков: он встретил нас с матерью приветливо, но поместил не в
доме, а во флигеле.