В обширном и почти пустом доме у него для нас места
недостало. Это очень обидело покойную матушку. Она мне не сказала ничего, но
я при всей молодости моих тогдашних лет видел, как ее передернуло.
Непосредственно за прибытием нашим в дядину усадьбу у нас так и
потянулась полоса скучной жизни. Дяди я не видал, а грустная мать моя была
плохим товарищем моему детскому возрасту, жаждавшему игр и забав. Зима
уходила, и снега стали сереть кончался пост. Однажды, пригорюнясь, сидел я
у окна и смотрел на склонявшееся к закату весеннее солнце, как вдруг кто-то
большою, твердою, тяжелою походкой прошел мимо окна и ступил на крыльцо
флигеля так, что ступени затрещали под его ногами. Через минуту растворилась
дверь, и на пороге показался мой дядя.
Это было первое посещение, которое он решился сделать моей матери после
нашего приезда в его имение.
Не знаю почему, для чего и зачем, но при виде дяди я невыразимо его
испугался и почти в ужасе смотрел на его бледное лицо, на его пестрой
термаламы халат, пунцовый гро-гро галстук и лисью высокую, остроконечную
шапочку. Он мне казался великим магом и волшебником, о которых я к тому
времени имел уже довольно обстоятельные сведения.
Прислонясь к спинке кресла, на котором застал меня дядя, я не
сомневался, что у него в кармане непременно есть где-нибудь ветка омелы, что
он коснется ею моей головы, и что я тотчас скинусь белым зайчиком и поскачу
в это широкое поле с темными перелогами, в которых растлевается флером весны
подернутый снег, а он скинется волком и пойдет меня гнать... Что шаг, то
становится все страшнее и страшнее... И вот дядя подошел именно прямо ко
мне, взял меня за уши и сказал:
- Здравствуй, пумперлей! - и при этом он подавил мне слегка книзу уши и
добавил: - Ишь что за гадость мальчишка! плечишки с вершок, а внизу жиреешь.
Постное небось ел?
- Постное, - прошептал я едва слышно. Дядя опять давнул меня за уши и
проговорил:
- Точная девочка изгадила, брат, тебя мать, изгадила.
- Брат! - отозвалась ему из другой комнаты с укоризною мать.
Дядя ушел к ней, и она заговорила с ним по-английски, сначала просто
шумно, а потом и сердито.
Я понял одно, что дядя над чем-то издевался, и мне показалось, что
насмешки его имеют некоторое соотношение к восковому купидону, которого в
большом от меня секрете золотила для меня моя мать.
- Это - растление, - говорил дядя. - В жизни все причинно,
последовательно и условно. Сюрпризами только гадость делается.
Мать умоляла дядю замолчать.
- Пусть, - говорила она, - пусть по-твоему. Пускай жизнь будет
подносить ему одни неприятности, но пусть я... пусть мать поднесет ему
удовольствие. Я тогда несвободно понимал по-английски и не понял, чем
кончился их разговор, да и вдобавок я уснул. Меня раздели и сонного уложили
в кровать. Это со мною часто случалось.
Помнилось мне только сквозь сон, что дядя, проходя мимо меня, будто
сказал мне:
- Мой милый друг, тебя завтра ждет большой сюрприз.
На утро я проснулся очень рано, но боялся открыть глаза: я знал, что
вербный купидон, вероятно, уже слетел к моей постельке и парит над ней с
какими-нибудь большими для меня радостями.
Я раскрыл глаза сначала чуть на один волосок, потом несколько шире, и,
наконец, уже не сам я, а неведомый ужас растворил их, так что я почувствовал
их совсем круглыми, и при этом имел только одно желание: влип
недостало. Это очень обидело покойную матушку. Она мне не сказала ничего, но
я при всей молодости моих тогдашних лет видел, как ее передернуло.
Непосредственно за прибытием нашим в дядину усадьбу у нас так и
потянулась полоса скучной жизни. Дяди я не видал, а грустная мать моя была
плохим товарищем моему детскому возрасту, жаждавшему игр и забав. Зима
уходила, и снега стали сереть кончался пост. Однажды, пригорюнясь, сидел я
у окна и смотрел на склонявшееся к закату весеннее солнце, как вдруг кто-то
большою, твердою, тяжелою походкой прошел мимо окна и ступил на крыльцо
флигеля так, что ступени затрещали под его ногами. Через минуту растворилась
дверь, и на пороге показался мой дядя.
Это было первое посещение, которое он решился сделать моей матери после
нашего приезда в его имение.
Не знаю почему, для чего и зачем, но при виде дяди я невыразимо его
испугался и почти в ужасе смотрел на его бледное лицо, на его пестрой
термаламы халат, пунцовый гро-гро галстук и лисью высокую, остроконечную
шапочку. Он мне казался великим магом и волшебником, о которых я к тому
времени имел уже довольно обстоятельные сведения.
Прислонясь к спинке кресла, на котором застал меня дядя, я не
сомневался, что у него в кармане непременно есть где-нибудь ветка омелы, что
он коснется ею моей головы, и что я тотчас скинусь белым зайчиком и поскачу
в это широкое поле с темными перелогами, в которых растлевается флером весны
подернутый снег, а он скинется волком и пойдет меня гнать... Что шаг, то
становится все страшнее и страшнее... И вот дядя подошел именно прямо ко
мне, взял меня за уши и сказал:
- Здравствуй, пумперлей! - и при этом он подавил мне слегка книзу уши и
добавил: - Ишь что за гадость мальчишка! плечишки с вершок, а внизу жиреешь.
Постное небось ел?
- Постное, - прошептал я едва слышно. Дядя опять давнул меня за уши и
проговорил:
- Точная девочка изгадила, брат, тебя мать, изгадила.
- Брат! - отозвалась ему из другой комнаты с укоризною мать.
Дядя ушел к ней, и она заговорила с ним по-английски, сначала просто
шумно, а потом и сердито.
Я понял одно, что дядя над чем-то издевался, и мне показалось, что
насмешки его имеют некоторое соотношение к восковому купидону, которого в
большом от меня секрете золотила для меня моя мать.
- Это - растление, - говорил дядя. - В жизни все причинно,
последовательно и условно. Сюрпризами только гадость делается.
Мать умоляла дядю замолчать.
- Пусть, - говорила она, - пусть по-твоему. Пускай жизнь будет
подносить ему одни неприятности, но пусть я... пусть мать поднесет ему
удовольствие. Я тогда несвободно понимал по-английски и не понял, чем
кончился их разговор, да и вдобавок я уснул. Меня раздели и сонного уложили
в кровать. Это со мною часто случалось.
Помнилось мне только сквозь сон, что дядя, проходя мимо меня, будто
сказал мне:
- Мой милый друг, тебя завтра ждет большой сюрприз.
На утро я проснулся очень рано, но боялся открыть глаза: я знал, что
вербный купидон, вероятно, уже слетел к моей постельке и парит над ней с
какими-нибудь большими для меня радостями.
Я раскрыл глаза сначала чуть на один волосок, потом несколько шире, и,
наконец, уже не сам я, а неведомый ужас растворил их, так что я почувствовал
их совсем круглыми, и при этом имел только одно желание: влип