одной руке гитару с широкою
алой лентой несет, а другою Грушеньку, за обе ручки сжавши, тащит, а она
идет понуро, упирается и не смотрит, а только эти ресничищи черные по
щекам как будто птичьи крылья шевелятся.
Ввел ее князь, взял на руки и посадил, как дитя, с ногами в угол на
широкий мягкий диван; одну бархатную подушку ей за тайну подсунул, дру-
гую - под правый локоток подложил, а ленту от гитары перекинул через
плечо и персты руки на струны поклал. Потом сел сам на полу у дивана и
голову склонил к ее алому сафьянному башмачку и мне кивает: дескать, са-
дись и ты.
Я тихонечко опустился у порожка на пол, тоже подобрал под себя ноги и
сижу, гляжу на нее. Тихо настало так, что даже тощо делается. Я си-
дел-сидел, индо колени разломило, а гляну на нее, она все в том же поло-
жении, а на князя посмотрю: вижу, что он от темноты у себя весь ус изг-
рыз, а ничего ей не говорит.
Я ему и киваю: дескать, что же вы, прикажите ей петь! А он обратно
мне пантомиму дает в таком смысле, что, дескать, не послушает.
И опять оба сидим на полу да ждем, а она вдруг начала как будто бре-
дить, вздыхать да похлипывать, и по реснице слезка струит, а по струнам
пальцы, как осы, ползают и рокочут... И вдруг она тихо-тихо, будто пла-
чет, запела: "Люди добрые, послушайте про печаль мою сердечную".
Князь шепчет: "Что?"
А я ему тоже шепотом по-французски отвечаю: "Пти-ком-пЁ", - говорю, и
сказать больше нечего, а она в эту минуту вдруг как вскрикнет: "А меня с
красоты продадут, продадут", да как швырнет гитару далеко с колен, а с
головы сорвала косынку и пала ничком на диван, лицо в ладони уткнула и
плачет, и я, глядя на нее, плачу, и князь... тоже и он заплакал, но взял
гитару и точно не пел, а, как будто службу служа, застонал: "Если б зна-
ла ты весь огонь любви, всю тоску души моей пламенной", - да и ну ры-
дать. И поет и рыдает: "Успокой меня, неспокойного, осчастливь меня,
несчастливого". Как он так жестоко взволновался, она, вижу, внемлет сим
его слезам и пению и все стала тишать, усмиряться и вдруг тихо ручку
из-под своего лица вывела и, как мать, нежно обвила ею его голову...
Ну, тут мне стало понятно, что она его в этот час пожалела и теперь
сейчас успокоит и исцелит всю тоску души его пламенной, и я встал поти-
хоньку, незаметно, и вышел.
- И, верно, тут-то вы и в монастырь пошли? - вопросил некто рассказ-
чика.
- Нет-с: еще не тут, а позже, - отвечал Иван Северьяныч и добавил,
что ему еще надлежало прежде много в свете от этой женщины видеть, пока
над ней все, чему суждено было, исполнилось, и его зачеркнуло.
Слушатели, разумеется, приступили с просьбою хотя вкратце рассказать
им историю Груни, и Иван Северьяныч это исполнил.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
- Видите, - начал Иван Северьяныч, - мой князь был человек души доб-
рой, но переменчивой. Чего он захочет, то ему сейчас во что бы то ни
стало вынь да положи - иначе он с ума сойдет, и в те поры ничего он на
свете за это достижение не пожалеет, а потом, когда получит, не дорожит
счастьем. Так это у него и с этой цыганкой вышло, и ее, Грушин, отец и
все те ихние таборные цыганы отлично сразу в нем это поняли и запросили
с него за нее невесть какую цену, больше как все его домашнее состояние
позволяло, потому что было у него хотя и хорошее именьице, но разорен-
ное. Таких денег, какие табор за Грушу назначил, у князя тогда налиц
алой лентой несет, а другою Грушеньку, за обе ручки сжавши, тащит, а она
идет понуро, упирается и не смотрит, а только эти ресничищи черные по
щекам как будто птичьи крылья шевелятся.
Ввел ее князь, взял на руки и посадил, как дитя, с ногами в угол на
широкий мягкий диван; одну бархатную подушку ей за тайну подсунул, дру-
гую - под правый локоток подложил, а ленту от гитары перекинул через
плечо и персты руки на струны поклал. Потом сел сам на полу у дивана и
голову склонил к ее алому сафьянному башмачку и мне кивает: дескать, са-
дись и ты.
Я тихонечко опустился у порожка на пол, тоже подобрал под себя ноги и
сижу, гляжу на нее. Тихо настало так, что даже тощо делается. Я си-
дел-сидел, индо колени разломило, а гляну на нее, она все в том же поло-
жении, а на князя посмотрю: вижу, что он от темноты у себя весь ус изг-
рыз, а ничего ей не говорит.
Я ему и киваю: дескать, что же вы, прикажите ей петь! А он обратно
мне пантомиму дает в таком смысле, что, дескать, не послушает.
И опять оба сидим на полу да ждем, а она вдруг начала как будто бре-
дить, вздыхать да похлипывать, и по реснице слезка струит, а по струнам
пальцы, как осы, ползают и рокочут... И вдруг она тихо-тихо, будто пла-
чет, запела: "Люди добрые, послушайте про печаль мою сердечную".
Князь шепчет: "Что?"
А я ему тоже шепотом по-французски отвечаю: "Пти-ком-пЁ", - говорю, и
сказать больше нечего, а она в эту минуту вдруг как вскрикнет: "А меня с
красоты продадут, продадут", да как швырнет гитару далеко с колен, а с
головы сорвала косынку и пала ничком на диван, лицо в ладони уткнула и
плачет, и я, глядя на нее, плачу, и князь... тоже и он заплакал, но взял
гитару и точно не пел, а, как будто службу служа, застонал: "Если б зна-
ла ты весь огонь любви, всю тоску души моей пламенной", - да и ну ры-
дать. И поет и рыдает: "Успокой меня, неспокойного, осчастливь меня,
несчастливого". Как он так жестоко взволновался, она, вижу, внемлет сим
его слезам и пению и все стала тишать, усмиряться и вдруг тихо ручку
из-под своего лица вывела и, как мать, нежно обвила ею его голову...
Ну, тут мне стало понятно, что она его в этот час пожалела и теперь
сейчас успокоит и исцелит всю тоску души его пламенной, и я встал поти-
хоньку, незаметно, и вышел.
- И, верно, тут-то вы и в монастырь пошли? - вопросил некто рассказ-
чика.
- Нет-с: еще не тут, а позже, - отвечал Иван Северьяныч и добавил,
что ему еще надлежало прежде много в свете от этой женщины видеть, пока
над ней все, чему суждено было, исполнилось, и его зачеркнуло.
Слушатели, разумеется, приступили с просьбою хотя вкратце рассказать
им историю Груни, и Иван Северьяныч это исполнил.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
- Видите, - начал Иван Северьяныч, - мой князь был человек души доб-
рой, но переменчивой. Чего он захочет, то ему сейчас во что бы то ни
стало вынь да положи - иначе он с ума сойдет, и в те поры ничего он на
свете за это достижение не пожалеет, а потом, когда получит, не дорожит
счастьем. Так это у него и с этой цыганкой вышло, и ее, Грушин, отец и
все те ихние таборные цыганы отлично сразу в нем это поняли и запросили
с него за нее невесть какую цену, больше как все его домашнее состояние
позволяло, потому что было у него хотя и хорошее именьице, но разорен-
ное. Таких денег, какие табор за Грушу назначил, у князя тогда налиц