осить. Но-
сил он меня, сердечный, носил, а я его порол да порол, так что чем он
усерднее носится, тем и я для него еще ревностнее плетью стараюсь, и,
наконец, оба мы от этой работы стали уставать: у меня плечо ломит и рука
не поднимается, да и он, смотрю, уже перестал коситься и язык изо рта
вон посунул. Ну, тут я вижу, что он пардону просит, поскорее с него со-
шел, протер ему глаза, взял за вихор и говорю: "Стой, собачье мясо,
песья снедь!" да как дерну его книзу - он на колени передо мною и пал, и
с той поры такой скромник сделался, что лучше требовать не надо: и са-
диться давался и ездил, но только скоро издох.
- Издох однако?
- Издох-с; гордая очень тварь был, поведением смирился, но характера
своего, видно, не мог преодолеть. А господин Рарей меня тогда, об этом
прослышав, к себе в службу приглашал.
- Что же, вы служили у него?
- Нет-с.
- Отчего же?
- Да как вам сказать! Первое дело, что я ведь был конэсер и больше к
этой части привык - для выбора, а не для отъездки, а ему нужно было
только для одного бешеного усмирительства, а второе, что это с его сто-
роны, как я полагаю, была одна коварная хитрость.
- Какая же?
- Хотел у меня секрет взять.
- А вы бы ему продали?
- Да, я бы продал.
- Так за чем же дело стало?
- Так... он сам меня, должно быть, испугался.
- Расскажите, сделайте милость, что это еще за история?
- Никакой-с особенной истории не было, а только он говорит: "Открой
мне, братец, твой секрет - я тебе большие деньги дамп к себе в конэсеры
возьму". Но как я никогда не мог никого обманывать, то и отвечаю: "Какой
же секрет? - это глупость". А он все с аглицкой, ученой точки берет, и
не поверил, говорит: "Ну, если ты не хочешь так, в своем виде, открыть,
то давай с тобою вместе ром пить". После этого мы пили вдвоем с ним
очень много рому, до того, что он раскраснелся и говорит, как умел: "Ну,
теперь, мол, открывай, что ты с конем делал?" А я отвечаю: "Вот что..."
- да глянул на него как можно пострашнее и зубами заскрипел, а как горш-
ка с тестом на ту пору при себе не имел, то взял да для примеру стаканом
на него размахнул, а он вдруг, это видя, как нырнет - и спустился под
стол, да потом как шаркнет к двери, да и был таков, и негде его стало и
искать. Так с тех пор мы с ним уже и не видались.
- Поэтому вы к нему и не поступили?
- Поэтому-с. Да и как же поступить, когда он с тех пор даже встретить
меня опасался? А я бы очень к нему тогда хотел, потому что он мне, пока
мы с ним на роме на этом состязались, очень понравился, но, верно, свое-
го пути не обежишь, и надо было другому призванию следовать.
- А вы что же почитаете своим призванием?
- А не знаю, право, как вам сказать... Я ведь много что происходил,
мне довелось быть-с и на конях, и под конями, и в плену был, и воевал, и
сам людей бил, и меня увечили, так что, может быть, не всякий бы вынес.
- А когда же вы в монастырь пошли?
- Это недавно-с, всего несколько лет после всей прошедшей моей жизни.
- И тоже призвание к этому почувствовали?
- М... н...н...не знаю, как это объяснить... впрочем, надо полагать,
что имел-с.
- Почему же вы это так... как будто не наверное говорите?
- Да потому, что как же наверное сказать, когда я всей моей обширной
протекшей жизненности даже обнять не могу?
- Это отчего?
- Оттого-с, что я многое даже не своею волею делал.
- А чьею же?
- По родительс
сил он меня, сердечный, носил, а я его порол да порол, так что чем он
усерднее носится, тем и я для него еще ревностнее плетью стараюсь, и,
наконец, оба мы от этой работы стали уставать: у меня плечо ломит и рука
не поднимается, да и он, смотрю, уже перестал коситься и язык изо рта
вон посунул. Ну, тут я вижу, что он пардону просит, поскорее с него со-
шел, протер ему глаза, взял за вихор и говорю: "Стой, собачье мясо,
песья снедь!" да как дерну его книзу - он на колени передо мною и пал, и
с той поры такой скромник сделался, что лучше требовать не надо: и са-
диться давался и ездил, но только скоро издох.
- Издох однако?
- Издох-с; гордая очень тварь был, поведением смирился, но характера
своего, видно, не мог преодолеть. А господин Рарей меня тогда, об этом
прослышав, к себе в службу приглашал.
- Что же, вы служили у него?
- Нет-с.
- Отчего же?
- Да как вам сказать! Первое дело, что я ведь был конэсер и больше к
этой части привык - для выбора, а не для отъездки, а ему нужно было
только для одного бешеного усмирительства, а второе, что это с его сто-
роны, как я полагаю, была одна коварная хитрость.
- Какая же?
- Хотел у меня секрет взять.
- А вы бы ему продали?
- Да, я бы продал.
- Так за чем же дело стало?
- Так... он сам меня, должно быть, испугался.
- Расскажите, сделайте милость, что это еще за история?
- Никакой-с особенной истории не было, а только он говорит: "Открой
мне, братец, твой секрет - я тебе большие деньги дамп к себе в конэсеры
возьму". Но как я никогда не мог никого обманывать, то и отвечаю: "Какой
же секрет? - это глупость". А он все с аглицкой, ученой точки берет, и
не поверил, говорит: "Ну, если ты не хочешь так, в своем виде, открыть,
то давай с тобою вместе ром пить". После этого мы пили вдвоем с ним
очень много рому, до того, что он раскраснелся и говорит, как умел: "Ну,
теперь, мол, открывай, что ты с конем делал?" А я отвечаю: "Вот что..."
- да глянул на него как можно пострашнее и зубами заскрипел, а как горш-
ка с тестом на ту пору при себе не имел, то взял да для примеру стаканом
на него размахнул, а он вдруг, это видя, как нырнет - и спустился под
стол, да потом как шаркнет к двери, да и был таков, и негде его стало и
искать. Так с тех пор мы с ним уже и не видались.
- Поэтому вы к нему и не поступили?
- Поэтому-с. Да и как же поступить, когда он с тех пор даже встретить
меня опасался? А я бы очень к нему тогда хотел, потому что он мне, пока
мы с ним на роме на этом состязались, очень понравился, но, верно, свое-
го пути не обежишь, и надо было другому призванию следовать.
- А вы что же почитаете своим призванием?
- А не знаю, право, как вам сказать... Я ведь много что происходил,
мне довелось быть-с и на конях, и под конями, и в плену был, и воевал, и
сам людей бил, и меня увечили, так что, может быть, не всякий бы вынес.
- А когда же вы в монастырь пошли?
- Это недавно-с, всего несколько лет после всей прошедшей моей жизни.
- И тоже призвание к этому почувствовали?
- М... н...н...не знаю, как это объяснить... впрочем, надо полагать,
что имел-с.
- Почему же вы это так... как будто не наверное говорите?
- Да потому, что как же наверное сказать, когда я всей моей обширной
протекшей жизненности даже обнять не могу?
- Это отчего?
- Оттого-с, что я многое даже не своею волею делал.
- А чьею же?
- По родительс