замечанию одного его современника, "имел сильный ум и
надменную фигуру", и такая краткая характеристика верна и вполне
достаточна для представления, какое нужно иметь о нем нашему читателю.
Можно, кажется, добавить только, что Ланской уважал в людях честность и
справедливость и сам был добр, а также любил Россию и русского человека,
но понимал его барственно, как аристократ, имевший на все чужеземный
взгляд и западную мерку.
Назначение Ланского губернатором в Кострому случилось во время
чудаческого служения Александра Афанасьевича Рыжова солигаличским
квартальным, и притом еще при некоторых особенных обстоятельствах.
По вступлении Сергея Степановича в должность губернатора он, по примеру
многих деятелей, прежде всего "размел губернию", то есть выгнал со службы
великое множество нерадивых и злоупотреблявших своею должностью
чиновников, в числе коих был и солигаличский городничий, при котором
состоял квартальным Рыжов.
По изгнании со службы негодных лиц новый губернатор не спешил замещать
их другими, чтобы не попасть, на таких же, а может быть, еще и на худших.
Чтобы избрать людей достойных, он хотел оглядеться, или, как нынче
по-русски говорят, "ориентироваться".
С этою целью должности удаленных лиц были поручены временным
заместителям из младших чиновников, а губернатор вскоре же предпринял
объезд всей губернии, затрепетавшей странным трепетом от одних слухов о
его "надменной фигуре".
Александр Афанасьевич исправлял должность городничего. Что он делал на
этом заместительстве отменного от прежних "сталых" порядков, - этого не
знаю; но, разумеется, он не брал взяток на городничестве, как не брал их
на своем квартальничестве. Образа жизни своей и отношений к людям Рыжов
тоже не менял, - даже не садился на городнический стул перед зерцало
(*16), а подписывался "за городничего", сидя за своим изъеденным чернилами
столиком у входной двери. Этому последнему упорству Рыжов имел объяснение,
находящееся в связи с апофеозом его жизни. У Александра Афанасьевича и
после многих лет его службы точно так же, как и в первые дни его
квартальничества, _не было форменного платья_, и он правил "за
городничего" все в том же просаленном и перештопанном бешмете. А потому на
представления письмоводителя пересесть на место он отвечал:
- Не могу, хитон обличает мл, яко несть брачен.
Все это так и было записано им собственною рукою в его "Однодуме", с
добавлением, что письмоводитель предлагал ему "пересесть в бешмете, но
снять орла на зерцале", однако Александр Афанасьевич "оставил сию
непристойность" и продолжал сидеть на прежнем месте в бешмете.
Делу полицейской расправы в городе эта неформенность не мешала, но
вопрос становился совершенно иным, когда пришла весть о приезде "надменной
фигуры". Александр Афанасьевич в качестве градоначальника должен был
встретить губернатора, принять и рапортовать ему о благосостоянии
Солигалича, а также отвечать на все вопросы, какие Ланской ему предложит,
и репрезентовать ему все достопримечательности города, начиная от собора
до тюрьмы, пустырей, оврагов, с которыми никто не знал, что делать.
Рыжов действительно имел задачу: как ему отбыть все это в своем
бешмете? Но он об этом нимало не заботился, зато много забот причиняло это
всем другим, потому что Рыжов своим безобразием
надменную фигуру", и такая краткая характеристика верна и вполне
достаточна для представления, какое нужно иметь о нем нашему читателю.
Можно, кажется, добавить только, что Ланской уважал в людях честность и
справедливость и сам был добр, а также любил Россию и русского человека,
но понимал его барственно, как аристократ, имевший на все чужеземный
взгляд и западную мерку.
Назначение Ланского губернатором в Кострому случилось во время
чудаческого служения Александра Афанасьевича Рыжова солигаличским
квартальным, и притом еще при некоторых особенных обстоятельствах.
По вступлении Сергея Степановича в должность губернатора он, по примеру
многих деятелей, прежде всего "размел губернию", то есть выгнал со службы
великое множество нерадивых и злоупотреблявших своею должностью
чиновников, в числе коих был и солигаличский городничий, при котором
состоял квартальным Рыжов.
По изгнании со службы негодных лиц новый губернатор не спешил замещать
их другими, чтобы не попасть, на таких же, а может быть, еще и на худших.
Чтобы избрать людей достойных, он хотел оглядеться, или, как нынче
по-русски говорят, "ориентироваться".
С этою целью должности удаленных лиц были поручены временным
заместителям из младших чиновников, а губернатор вскоре же предпринял
объезд всей губернии, затрепетавшей странным трепетом от одних слухов о
его "надменной фигуре".
Александр Афанасьевич исправлял должность городничего. Что он делал на
этом заместительстве отменного от прежних "сталых" порядков, - этого не
знаю; но, разумеется, он не брал взяток на городничестве, как не брал их
на своем квартальничестве. Образа жизни своей и отношений к людям Рыжов
тоже не менял, - даже не садился на городнический стул перед зерцало
(*16), а подписывался "за городничего", сидя за своим изъеденным чернилами
столиком у входной двери. Этому последнему упорству Рыжов имел объяснение,
находящееся в связи с апофеозом его жизни. У Александра Афанасьевича и
после многих лет его службы точно так же, как и в первые дни его
квартальничества, _не было форменного платья_, и он правил "за
городничего" все в том же просаленном и перештопанном бешмете. А потому на
представления письмоводителя пересесть на место он отвечал:
- Не могу, хитон обличает мл, яко несть брачен.
Все это так и было записано им собственною рукою в его "Однодуме", с
добавлением, что письмоводитель предлагал ему "пересесть в бешмете, но
снять орла на зерцале", однако Александр Афанасьевич "оставил сию
непристойность" и продолжал сидеть на прежнем месте в бешмете.
Делу полицейской расправы в городе эта неформенность не мешала, но
вопрос становился совершенно иным, когда пришла весть о приезде "надменной
фигуры". Александр Афанасьевич в качестве градоначальника должен был
встретить губернатора, принять и рапортовать ему о благосостоянии
Солигалича, а также отвечать на все вопросы, какие Ланской ему предложит,
и репрезентовать ему все достопримечательности города, начиная от собора
до тюрьмы, пустырей, оврагов, с которыми никто не знал, что делать.
Рыжов действительно имел задачу: как ему отбыть все это в своем
бешмете? Но он об этом нимало не заботился, зато много забот причиняло это
всем другим, потому что Рыжов своим безобразием