енноручно выпускал прибывшую высокую особу на родимую землю
из путешественного ковчега. Теперь все это уже не так, все это попорчено,
и притом едва ли даже без участия самих губернаторов, в числе коих были
охотники "играть на понижение". Нынче они, может быть, и каются, но что
уплыло, того не воротят: подножек им никто не откидывает, кроме лакеев и
жандармов.
Но исправлявший эту обязанность прежний городничий этим не стеснялся и
служил для всех первым пробным камнем; он первый изведывал: лют или
благостен прибывший губернатор. И, надо правду сказать, от городничего
многое зависело: он мог испортить дело вначале, потому что одною
какою-нибудь своею неловкостью мог разгневать губернатора и заставить его
рвать и метать; а мог также одним ловким прыжком, оборотом или иным
соответственным вывертом привести его превосходительство в
благорасположение.
Теперь каждый, даже не знавший этих патриархальных порядков, читатель
может судить, как естественна была тревога солигаличской чиновной знати,
которой пришлось иметь своим представителем такого своеобычного,
неуклюжего и упрямого городничего, как Рыжов, у которого, вдобавок ко всем
его личным неудобным качествам, весь убор состоял в полосатом тиковом
бешмете и кошлатой мужичьей шапке.
Вот что первое должно было ударить прямо в очи "надменной фигуре", о
которой уже досужие языки довели до Солигалича самые страшные вести...
Чего было ожидать доброго?
9
Александр Афанасьевич действительно мог привести кого хотите в
отчаяние; он ни о чем не беспокоился и в ожидании губернатора держал себя
так, как будто предстоявшее страшное событие его совсем не касалось. Он не
сломал ни у одного жителя ни одного забора, ничего не перемазал ни мелом,
ни охрою и вообще не предпринимал никаких средств не только к украшению
города, но и к изменению своего несообразного костюма, а продолжал
прохаживаться в бешмете. На все предлагаемые ему прожекты он отвечал:
- Не должно вводить народ в убытки: разве губернатор изнуритель края?
он пусть проедет, а забор пусть останется. - Требования же насчет мундира
Рыжов отражал тем, что у него на то нет достатков и что, говорит, имею, -
в том и являюсь: богу совсем нагишом предстану. Дело не в платье, а в
рассудке и в совести, - по платью встречают - по уму провожают.
Переупрямить Рыжова никто не надеялся, а между тем это было очень важно
не столько для упрямца Рыжова, которому, может быть, и ничего, с его
библейской точки зрения, если его второе лицо в государстве сгонит с глаз
долой в его бешмете; но это было важно для всех других, потому что
губернатор, конечно, разгневается, увидя такую невидаль, как городничий в
бешмете.
Дорожа первым впечатлением ожидаемого гостя, солигаличские чины
добивались только двух вещей: 1) чтобы был перекрашен шлагбаум, у которого
Александр Афанасьевич должен встретить губернатора, и 2) чтобы сам
Александр Афанасьевич был на этот случай не в полосатом бешмете, а в
приличной его званию форме. Но как этого достигнуть?
Мнения были различные, и более склонялись все к тому, чтобы и шлагбаум
перекрасить, и городничего одеть в складчину. В отношении шлагбаума это
было, конечно, удобно, но по отношению к обмундировке Рыжова никуда не
годилось.
Он сказал: "Это дар, а я даров не приемлю". Тогда восторжествовало над
всеми
из путешественного ковчега. Теперь все это уже не так, все это попорчено,
и притом едва ли даже без участия самих губернаторов, в числе коих были
охотники "играть на понижение". Нынче они, может быть, и каются, но что
уплыло, того не воротят: подножек им никто не откидывает, кроме лакеев и
жандармов.
Но исправлявший эту обязанность прежний городничий этим не стеснялся и
служил для всех первым пробным камнем; он первый изведывал: лют или
благостен прибывший губернатор. И, надо правду сказать, от городничего
многое зависело: он мог испортить дело вначале, потому что одною
какою-нибудь своею неловкостью мог разгневать губернатора и заставить его
рвать и метать; а мог также одним ловким прыжком, оборотом или иным
соответственным вывертом привести его превосходительство в
благорасположение.
Теперь каждый, даже не знавший этих патриархальных порядков, читатель
может судить, как естественна была тревога солигаличской чиновной знати,
которой пришлось иметь своим представителем такого своеобычного,
неуклюжего и упрямого городничего, как Рыжов, у которого, вдобавок ко всем
его личным неудобным качествам, весь убор состоял в полосатом тиковом
бешмете и кошлатой мужичьей шапке.
Вот что первое должно было ударить прямо в очи "надменной фигуре", о
которой уже досужие языки довели до Солигалича самые страшные вести...
Чего было ожидать доброго?
9
Александр Афанасьевич действительно мог привести кого хотите в
отчаяние; он ни о чем не беспокоился и в ожидании губернатора держал себя
так, как будто предстоявшее страшное событие его совсем не касалось. Он не
сломал ни у одного жителя ни одного забора, ничего не перемазал ни мелом,
ни охрою и вообще не предпринимал никаких средств не только к украшению
города, но и к изменению своего несообразного костюма, а продолжал
прохаживаться в бешмете. На все предлагаемые ему прожекты он отвечал:
- Не должно вводить народ в убытки: разве губернатор изнуритель края?
он пусть проедет, а забор пусть останется. - Требования же насчет мундира
Рыжов отражал тем, что у него на то нет достатков и что, говорит, имею, -
в том и являюсь: богу совсем нагишом предстану. Дело не в платье, а в
рассудке и в совести, - по платью встречают - по уму провожают.
Переупрямить Рыжова никто не надеялся, а между тем это было очень важно
не столько для упрямца Рыжова, которому, может быть, и ничего, с его
библейской точки зрения, если его второе лицо в государстве сгонит с глаз
долой в его бешмете; но это было важно для всех других, потому что
губернатор, конечно, разгневается, увидя такую невидаль, как городничий в
бешмете.
Дорожа первым впечатлением ожидаемого гостя, солигаличские чины
добивались только двух вещей: 1) чтобы был перекрашен шлагбаум, у которого
Александр Афанасьевич должен встретить губернатора, и 2) чтобы сам
Александр Афанасьевич был на этот случай не в полосатом бешмете, а в
приличной его званию форме. Но как этого достигнуть?
Мнения были различные, и более склонялись все к тому, чтобы и шлагбаум
перекрасить, и городничего одеть в складчину. В отношении шлагбаума это
было, конечно, удобно, но по отношению к обмундировке Рыжова никуда не
годилось.
Он сказал: "Это дар, а я даров не приемлю". Тогда восторжествовало над
всеми