од. Мундиры сначала _провешивали_ в жаркий день на солнышке, раскидывая
их на протянутых через двор веревках, что ко всяким воротам привлекало
множество любопытных; потом мундиры _выбивали_ прутьями, растянув на
подушке или на войлочке; затем их трясли, еще позже их _штопали, утюжили_
и, наконец, _раскидывали_ на кресле в зале или другой парадной комнате, в
заключение всего - в конце концов их втихомолку кропили из священных
бутылочек богоявленскою водой, которая, если ее держать у образа в
заткнутой воском посудине, не портится от одного крещеньева дня до другого
и нимало не утрачивает чудотворной силы, сообщаемой ей в момент погружения
креста с пением "Спаси, господи, люди твоя и благослови достояние твое".
Исходя в сретение особ, чиновники облекались в окропленные мундиры и в
качестве прочего божия достояния бывали спасаемы. Об этом есть много
достоверных сказаний, но при нынешнем всеобщем маловерии и особенно при
оффенбаховском (*18) настроении, царящем в чиновном мире, все это уже
уронено в общем мнении и в числе многих других освященных временем вещей
легкомысленно подвергается сомнению; отцам же нашим, имевшим настоящую,
крепкую веру, давалось по их вере.
Ожидание губернатора в те времена длилось долго и мучительно. Железных
дорог тогда еще не было, и поезда не подходили в урочный час по
расписанию, подвозя губернатора вместе со всеми прочими смертными, а особо
заготовлялся тракт, и затем никто не знал с точностью ни дня, ни часа,
когда сановник пожалует. Поэтому истома ожидания была продолжительна и
полна особенной торжественной тревожности, на самом зените которой
находился очередной будочник, обязанный наблюдать тракт с самой высшей в
городе колокольни. Он должен был не задремать, охраняя город от внезапного
наезда; но, конечно, случалось, что он дремал и даже спал, и тогда в таких
несчастных случаях бывали разные неприятности. Иногда нерадивый страж
ударял в малый колокол, подпустив губернатора уже на слишком близкую
дистанцию, так что не все чиновники успевали примундириться и выскочить,
протопоп облачиться и стать со крестом на сходах, а иногда даже городничий
не успевал выехать, стоя в телеге, к заставе. Во избежание этого сторожа
заставляли ходить вокруг колокольни и у каждого пролета делать поклон в
соответственную сторону.
Это служило сторожу развлечением, а обществу ручательством, что бдящий
над ним не спит и не дремлет. Но и эта предосторожность не всегда
помогала; случалось, что сторож обладал способностью альбатроса: он спал,
ходя и кланяясь, а спросонья бил ложный всполох, приняв за губернатора
помещичью карету, и тогда в городе поднималось напрасное смятение,
оканчивавшееся тем, что чиновники снова размундиривались и городническая
тройка откладывалась, а неосмотрительного стража слегка или не слегка
секли.
Подобные трудности встречались часто и преодолевались нелегко, и притом
всею своею тягостью главным образом лежали на городничем, который вперед
всех выносился вскачь навстречу, первый принимал на себя начальственные
взоры и взрывы и потом опять, стоя же, скакал впереди губернаторской
кареты к собору, где у крыльца ожидал протопоп во всем облачении с крестом
и кропилом в чаше священной воды. Здесь городничий непременно
собственноручно откидывал губернаторскую подножку и этим приемом, так
сказать, собств
их на протянутых через двор веревках, что ко всяким воротам привлекало
множество любопытных; потом мундиры _выбивали_ прутьями, растянув на
подушке или на войлочке; затем их трясли, еще позже их _штопали, утюжили_
и, наконец, _раскидывали_ на кресле в зале или другой парадной комнате, в
заключение всего - в конце концов их втихомолку кропили из священных
бутылочек богоявленскою водой, которая, если ее держать у образа в
заткнутой воском посудине, не портится от одного крещеньева дня до другого
и нимало не утрачивает чудотворной силы, сообщаемой ей в момент погружения
креста с пением "Спаси, господи, люди твоя и благослови достояние твое".
Исходя в сретение особ, чиновники облекались в окропленные мундиры и в
качестве прочего божия достояния бывали спасаемы. Об этом есть много
достоверных сказаний, но при нынешнем всеобщем маловерии и особенно при
оффенбаховском (*18) настроении, царящем в чиновном мире, все это уже
уронено в общем мнении и в числе многих других освященных временем вещей
легкомысленно подвергается сомнению; отцам же нашим, имевшим настоящую,
крепкую веру, давалось по их вере.
Ожидание губернатора в те времена длилось долго и мучительно. Железных
дорог тогда еще не было, и поезда не подходили в урочный час по
расписанию, подвозя губернатора вместе со всеми прочими смертными, а особо
заготовлялся тракт, и затем никто не знал с точностью ни дня, ни часа,
когда сановник пожалует. Поэтому истома ожидания была продолжительна и
полна особенной торжественной тревожности, на самом зените которой
находился очередной будочник, обязанный наблюдать тракт с самой высшей в
городе колокольни. Он должен был не задремать, охраняя город от внезапного
наезда; но, конечно, случалось, что он дремал и даже спал, и тогда в таких
несчастных случаях бывали разные неприятности. Иногда нерадивый страж
ударял в малый колокол, подпустив губернатора уже на слишком близкую
дистанцию, так что не все чиновники успевали примундириться и выскочить,
протопоп облачиться и стать со крестом на сходах, а иногда даже городничий
не успевал выехать, стоя в телеге, к заставе. Во избежание этого сторожа
заставляли ходить вокруг колокольни и у каждого пролета делать поклон в
соответственную сторону.
Это служило сторожу развлечением, а обществу ручательством, что бдящий
над ним не спит и не дремлет. Но и эта предосторожность не всегда
помогала; случалось, что сторож обладал способностью альбатроса: он спал,
ходя и кланяясь, а спросонья бил ложный всполох, приняв за губернатора
помещичью карету, и тогда в городе поднималось напрасное смятение,
оканчивавшееся тем, что чиновники снова размундиривались и городническая
тройка откладывалась, а неосмотрительного стража слегка или не слегка
секли.
Подобные трудности встречались часто и преодолевались нелегко, и притом
всею своею тягостью главным образом лежали на городничем, который вперед
всех выносился вскачь навстречу, первый принимал на себя начальственные
взоры и взрывы и потом опять, стоя же, скакал впереди губернаторской
кареты к собору, где у крыльца ожидал протопоп во всем облачении с крестом
и кропилом в чаше священной воды. Здесь городничий непременно
собственноручно откидывал губернаторскую подножку и этим приемом, так
сказать, собств