рпит, потому что он птенцов заведет, да и бабу пожалеет, а холостой сам
что птица, - ему доверить нельзя. Так вот - либо уходи, либо женись.
Загадочный чудак, выслушав такое рассуждение, нимало не смутился и
отвечал:
- Что же, - и женитьба вещь добрая, она от бога показана: если
требуется - я женюсь.
- Но только ты руби дерево по себе.
- По себе вырублю.
- И выбирай поскорее.
- Да у меня уже выбрана: надо только сходить посмотреть, не взяли ли ее
другие.
Городничий над ним посмеялся:
- Ишь ты, - говорит, - греховодник, - будто за ним и греха никогда не
водится, а он себе уже и жену высмотрел.
- Где грехам не водиться! - отвечал Александр Афанасьевич, - полон
сосуд мерзости, а только невесту я еще не сватал, но действительно на
примете имею и прошу позволения сходить на нее взглянуть.
- А где она у тебя, - не здешняя, верно, - дальняя?
- Да так, и не здешняя и не дальняя, - у ручья при болотце живет.
Городничий еще посмеялся, отпустил Рыжова и, заинтересованный, ждет:
когда его чудак вернется и что скажет?
6
Рыжов действительно срубил дерево по себе: через неделю он привел в
город жену - ражую, белую, румяную, с добрыми карими глазами и с
покорностью в каждом шаге и движении. Одета она была по-крестьянски, и шли
оба супруга друг за другом, неся на плечах коромысло, на котором висела
подвязанная холщовым концом расписная лубочная коробья с приданым.
Бывалые торговые люди сразу узнали в этой особе дочь старой бабы
Козлихи, что жила в одинокой избушке у ручья над болотом и слыла злою
колдуньею. Все думали, что Рыжов взял себе колдуньину девку в работницы.
Это отчасти так и было, но только Рыжов, прежде чем привести эту
работницу домой, - перевенчался с нею. Супружеская жизнь обходилась ему
ничуть не дороже холостой; напротив, теперь ему стало даже выгоднее,
потому что он, приведя в дом жену, тотчас же отпустил батрачку, которой
много ли, мало ли, а все-таки платил рубль медью в месяц. С этих пор
медный рубль был у него в кармане, а хозяйство пошло лучше; здоровые руки
его жены никогда не были праздны: она себе и пряла и ткала, да еще
оказалась мастерицею валять чулки и огородничать. Словом, жена его была
простая досужая крестьянская женщина, верная и покорная, с которою
библейский чудак мог жить по-библейски, и рассказать о ней, кроме
сказанного, нечего.
Обращение с женою у Александра Афанасьевича было самое простое, но
своеобразное: он ей говорил "ты", а она ему "вы"; он звал ее "баба", а она
его Александр Афанасьевич; она ему служила, а он был ее господин; когда он
с нею заговаривал, она отвечала, - когда он молчал, она не смела
спрашивать. За столом он сидел, а она подавала, но ложе у них было общее,
и, вероятно, это было причиною, что у них появился плод супружества. Плод
был один-единственный сын, которого "баба" выкормила, а в воспитание его
не вмешивалась.
Любила ли "баба" своего библейского мужа или не любила - это в их
отношениях ничем не проявлялось, но что она была верна своему мужу - это
было несомненно. Кроме того, она его боялась, как лица, поставленного над
нею законом божеским и имеющего на нее божественное право. Мирному житию
ее это не мешало. Грамоте она не знала, и Александр Афанасьевич не желал
пополнять этого пробела в ее воспитании. Жили они, разумеется, спартански,
что птица, - ему доверить нельзя. Так вот - либо уходи, либо женись.
Загадочный чудак, выслушав такое рассуждение, нимало не смутился и
отвечал:
- Что же, - и женитьба вещь добрая, она от бога показана: если
требуется - я женюсь.
- Но только ты руби дерево по себе.
- По себе вырублю.
- И выбирай поскорее.
- Да у меня уже выбрана: надо только сходить посмотреть, не взяли ли ее
другие.
Городничий над ним посмеялся:
- Ишь ты, - говорит, - греховодник, - будто за ним и греха никогда не
водится, а он себе уже и жену высмотрел.
- Где грехам не водиться! - отвечал Александр Афанасьевич, - полон
сосуд мерзости, а только невесту я еще не сватал, но действительно на
примете имею и прошу позволения сходить на нее взглянуть.
- А где она у тебя, - не здешняя, верно, - дальняя?
- Да так, и не здешняя и не дальняя, - у ручья при болотце живет.
Городничий еще посмеялся, отпустил Рыжова и, заинтересованный, ждет:
когда его чудак вернется и что скажет?
6
Рыжов действительно срубил дерево по себе: через неделю он привел в
город жену - ражую, белую, румяную, с добрыми карими глазами и с
покорностью в каждом шаге и движении. Одета она была по-крестьянски, и шли
оба супруга друг за другом, неся на плечах коромысло, на котором висела
подвязанная холщовым концом расписная лубочная коробья с приданым.
Бывалые торговые люди сразу узнали в этой особе дочь старой бабы
Козлихи, что жила в одинокой избушке у ручья над болотом и слыла злою
колдуньею. Все думали, что Рыжов взял себе колдуньину девку в работницы.
Это отчасти так и было, но только Рыжов, прежде чем привести эту
работницу домой, - перевенчался с нею. Супружеская жизнь обходилась ему
ничуть не дороже холостой; напротив, теперь ему стало даже выгоднее,
потому что он, приведя в дом жену, тотчас же отпустил батрачку, которой
много ли, мало ли, а все-таки платил рубль медью в месяц. С этих пор
медный рубль был у него в кармане, а хозяйство пошло лучше; здоровые руки
его жены никогда не были праздны: она себе и пряла и ткала, да еще
оказалась мастерицею валять чулки и огородничать. Словом, жена его была
простая досужая крестьянская женщина, верная и покорная, с которою
библейский чудак мог жить по-библейски, и рассказать о ней, кроме
сказанного, нечего.
Обращение с женою у Александра Афанасьевича было самое простое, но
своеобразное: он ей говорил "ты", а она ему "вы"; он звал ее "баба", а она
его Александр Афанасьевич; она ему служила, а он был ее господин; когда он
с нею заговаривал, она отвечала, - когда он молчал, она не смела
спрашивать. За столом он сидел, а она подавала, но ложе у них было общее,
и, вероятно, это было причиною, что у них появился плод супружества. Плод
был один-единственный сын, которого "баба" выкормила, а в воспитание его
не вмешивалась.
Любила ли "баба" своего библейского мужа или не любила - это в их
отношениях ничем не проявлялось, но что она была верна своему мужу - это
было несомненно. Кроме того, она его боялась, как лица, поставленного над
нею законом божеским и имеющего на нее божественное право. Мирному житию
ее это не мешало. Грамоте она не знала, и Александр Афанасьевич не желал
пополнять этого пробела в ее воспитании. Жили они, разумеется, спартански,