ее
"почитать" у семинарского ректора, и то с предварением от своего священника,
что "это книга мирская и читать ее небеспечно".
И другие тоже пробовали отговаривать тетю, "чтобы не сошла с ума,
прочитав библию"; но она была "неимоверная": она таки, прочитала всю библию
и, разумеется, как следует, - сошла с ума и начала делать явные
несообразности.
XVIII
Так, например, окончив чтение библии, тетя не задала себе труда
повторять это, как делают многие одолевшие названную книгу, а она отложила
ее в сторону раз и навсегда и "понесла фантазии" вроде того, что "хороших
времен еще не было" или что "лучшая жизнь на земле будет впереди нас, а не
та, которая осталась позади нас"... И она в это не только верила, но
говорила, что "в такой вере только и находит силу жить и трудиться для того,
чтобы равнять путь лучшему, которое идет и непременно придет - когда "горы и
юдоли сравняются и лев ляжет с ягненком и не завредит ему".
Эти "глупости" танты основательные люди передавали друг другу и, весело
смеясь, называли ее лицемерной фантазеркой и даже дурой. Прежнее игривое на-
именование "проказницы" было уже теперь для нее слабо, так как оно не
выражало опасного характера ее нынешнего настроения, и то старое название
было у нее отнято.
- Была проказница, - говорили о ней, - но тогда была зато хоть живая и
преинтересная, а теперь стала бог знает на что похожая - противная, скучная
фантазерка, с которой старикам нечего делать, потому что она их не слушает,
а молодежь... даже страшно оставлять с нею!
Один из основательных дворян, имевших "голос в собрании и в обществе",
во время выборов сделал заявление, что следовало бы обратить внимание на то,
в каком духе танта воспитывает своих дочерей. Но предводитель, очень добрый
и мягкий человек, нашел, что как у княгини все ее дочери - девочки, то как
бы она их ни воспитывала - это не важно.
Воспитывала же она их странно - без учителей, - всему обучая их сама,
при содействии выписанной из Англии квакерши, Гильдегарды Васильевны,
которая была бы чрезвычайно красива, если бы "совершенно себя не
безобразила", нося постоянно серое платье в складках и летом широкую
соломенную шляпу, а зимою маленькую теплую черную шапочку "с затылком и с
ушками, без всякого фасона".
Притом танта с этою квакершею сделались неразрывными друзьями и ни с
кем не церемонились. К ним можно было заехать, и они всякого гостя встречали
очень приветливо, но всегда прямо желали узнавать: чем они ему могут быть
полезными. И затем сию же минуту делали для него все, что могли, но потом,
сделавши это, тотчас же к нему, или к ней, охладевали и держали себя с
гостями - как будто "занимать" его или ее совсем не их обязанность. Они
оставляли приезжих в покое и сами обращались к своим обыденным занятиям, в
которых наблюдали строгий порядок - очень противный для людей с истинной
"широкой натурой".
Кончилось это тем, что стали находить, будто у бывшей "милой
проказницы" огрубели манеры и пропала женственность. Она стала носить
бессменно однообразного, самого простого фасона черное шерстяное платье
зимою и такое же светлое ситцевое платье летом; лечила у крестьян самые
неопрятные болезни, сама своими руками обмывала их раны и делала кровавые
разрезы и другие простые операции, и при этом ни за что не хотела поручить
пр
"почитать" у семинарского ректора, и то с предварением от своего священника,
что "это книга мирская и читать ее небеспечно".
И другие тоже пробовали отговаривать тетю, "чтобы не сошла с ума,
прочитав библию"; но она была "неимоверная": она таки, прочитала всю библию
и, разумеется, как следует, - сошла с ума и начала делать явные
несообразности.
XVIII
Так, например, окончив чтение библии, тетя не задала себе труда
повторять это, как делают многие одолевшие названную книгу, а она отложила
ее в сторону раз и навсегда и "понесла фантазии" вроде того, что "хороших
времен еще не было" или что "лучшая жизнь на земле будет впереди нас, а не
та, которая осталась позади нас"... И она в это не только верила, но
говорила, что "в такой вере только и находит силу жить и трудиться для того,
чтобы равнять путь лучшему, которое идет и непременно придет - когда "горы и
юдоли сравняются и лев ляжет с ягненком и не завредит ему".
Эти "глупости" танты основательные люди передавали друг другу и, весело
смеясь, называли ее лицемерной фантазеркой и даже дурой. Прежнее игривое на-
именование "проказницы" было уже теперь для нее слабо, так как оно не
выражало опасного характера ее нынешнего настроения, и то старое название
было у нее отнято.
- Была проказница, - говорили о ней, - но тогда была зато хоть живая и
преинтересная, а теперь стала бог знает на что похожая - противная, скучная
фантазерка, с которой старикам нечего делать, потому что она их не слушает,
а молодежь... даже страшно оставлять с нею!
Один из основательных дворян, имевших "голос в собрании и в обществе",
во время выборов сделал заявление, что следовало бы обратить внимание на то,
в каком духе танта воспитывает своих дочерей. Но предводитель, очень добрый
и мягкий человек, нашел, что как у княгини все ее дочери - девочки, то как
бы она их ни воспитывала - это не важно.
Воспитывала же она их странно - без учителей, - всему обучая их сама,
при содействии выписанной из Англии квакерши, Гильдегарды Васильевны,
которая была бы чрезвычайно красива, если бы "совершенно себя не
безобразила", нося постоянно серое платье в складках и летом широкую
соломенную шляпу, а зимою маленькую теплую черную шапочку "с затылком и с
ушками, без всякого фасона".
Притом танта с этою квакершею сделались неразрывными друзьями и ни с
кем не церемонились. К ним можно было заехать, и они всякого гостя встречали
очень приветливо, но всегда прямо желали узнавать: чем они ему могут быть
полезными. И затем сию же минуту делали для него все, что могли, но потом,
сделавши это, тотчас же к нему, или к ней, охладевали и держали себя с
гостями - как будто "занимать" его или ее совсем не их обязанность. Они
оставляли приезжих в покое и сами обращались к своим обыденным занятиям, в
которых наблюдали строгий порядок - очень противный для людей с истинной
"широкой натурой".
Кончилось это тем, что стали находить, будто у бывшей "милой
проказницы" огрубели манеры и пропала женственность. Она стала носить
бессменно однообразного, самого простого фасона черное шерстяное платье
зимою и такое же светлое ситцевое платье летом; лечила у крестьян самые
неопрятные болезни, сама своими руками обмывала их раны и делала кровавые
разрезы и другие простые операции, и при этом ни за что не хотела поручить
пр