ы это не
имело вид сентиментальности, она писала письма на письменном столе,
перенесенном в его кабинет. Так шли дела в течение всей зимы, а по весне
Сусанна один раз окинула мать испытующим взглядом и сказала:
- Однако что же это, мама?!
- Что такое? - спросила тетя и покраснела.
- То-то и есть, мама... вы краснеете!.. И должно краснеть!
- Чего же мне краснеть! - отозвалась, оправясь, тетя.
- Того, что мы уже взрослые, а вы... ходите письма писать... Мы
перенесем ваш письменный стол в вашу комнату.
Но дело было уже неисправимо, и у Сусанны с ее сестрами явился еще
маленький братец. Ребенка опять все любили и ласкали, кроме самого князя, у
которого это удовольствие было отнято, и на этот раз - увы! - навсегда.
Князю снова достали соответственное городничеству место на Кавказе, и он там
ходил, курил, свистал и покрикивал и там же и умер, выкупавшись после
жирного обеда в холодном Тереке.
Смерть мужа, взятого точно напрокат и поставленного невесть на какую
позицию, уязвила сердце тети сознанием своего греха перед этим человеком,
который был принесен ею в жертву самым эгоистическим соображениям весьма
ничтожного свойства. Он, живой человек, пришедший в мир, чтобы свободно
исполнить на земле какое-то свое назначение, был обращен ею в метелку,
которою она замахнула сорный след своего колоброда, и потом смыла его с рук
и сбросила в Терек...
Ей было ужасно стыдно и ужасно его жаль, - и она заперлась в спальне и
плакала о нем много и долго; и тут же, запершись, в уединении от дочерей
которые не могли сдерживать своего презрения к захудалому глуповатому
"Рюриковичу", исполнявшему и глуповатую роль в жизни, - она обдумала себя.
Девиц и теперь раздражало и обижало, что мать была так потрясена событием и
относилась к князю с "чувством"... Они были в том "счастливом" возрасте,
который дает возможность рассуждать обо всем не только очень эгоистично, но
и очень ошибочно, и им было стыдно за то, что "она, значит, все-таки его
любила"... Им, для их семейного достоинства, не хотелось, чтобы это было
так; но они не понимали, что это именно так и не было! Тетя Полли не
оплакивала в князе человека, которого бы она предпочитала всем другим людям,
- что выражает банальное требование так называемой "любви", - но она
оплакивала в нем человека-брата, которого она встретила случайно, заставила
его проделать все, что хотела, и к которому не оказала благоволения. Какие
бы доводы ей ни представляли, что она ни в чем перед ним не виновата, она
чувствовала свою вину и хотела утолить ее. Тетя сделала траур двум младшим
детям и сама надела черное платье, - отстояла на коленях заупокойную обедню,
и панихиду, и еще ряд других панихид, но утоления не было: покой к ней не
приходил. Она находила, что это все не то... И вот она - вдруг уехала
куда-то парою, в маленькой бричонке с одним кучеренком, и, возвратясь через
десять дней, сказала, что она была в Оптиной пустыни у "старца", но на
расспросы о том: что там такое? - с странною рассеянностью отвечала: "Опять
все это не то". И подаренные ей старцем маленькие книжечки она прочла раз и
более их не открывала: опять было "не то". Она послала к приходскому
священнику, чтобы тот дал ей библию. Но библии в церковном обиходе не было.
За нею послали в Орел, но и в Орле продажной библии не нашли, а достали
имело вид сентиментальности, она писала письма на письменном столе,
перенесенном в его кабинет. Так шли дела в течение всей зимы, а по весне
Сусанна один раз окинула мать испытующим взглядом и сказала:
- Однако что же это, мама?!
- Что такое? - спросила тетя и покраснела.
- То-то и есть, мама... вы краснеете!.. И должно краснеть!
- Чего же мне краснеть! - отозвалась, оправясь, тетя.
- Того, что мы уже взрослые, а вы... ходите письма писать... Мы
перенесем ваш письменный стол в вашу комнату.
Но дело было уже неисправимо, и у Сусанны с ее сестрами явился еще
маленький братец. Ребенка опять все любили и ласкали, кроме самого князя, у
которого это удовольствие было отнято, и на этот раз - увы! - навсегда.
Князю снова достали соответственное городничеству место на Кавказе, и он там
ходил, курил, свистал и покрикивал и там же и умер, выкупавшись после
жирного обеда в холодном Тереке.
Смерть мужа, взятого точно напрокат и поставленного невесть на какую
позицию, уязвила сердце тети сознанием своего греха перед этим человеком,
который был принесен ею в жертву самым эгоистическим соображениям весьма
ничтожного свойства. Он, живой человек, пришедший в мир, чтобы свободно
исполнить на земле какое-то свое назначение, был обращен ею в метелку,
которою она замахнула сорный след своего колоброда, и потом смыла его с рук
и сбросила в Терек...
Ей было ужасно стыдно и ужасно его жаль, - и она заперлась в спальне и
плакала о нем много и долго; и тут же, запершись, в уединении от дочерей
которые не могли сдерживать своего презрения к захудалому глуповатому
"Рюриковичу", исполнявшему и глуповатую роль в жизни, - она обдумала себя.
Девиц и теперь раздражало и обижало, что мать была так потрясена событием и
относилась к князю с "чувством"... Они были в том "счастливом" возрасте,
который дает возможность рассуждать обо всем не только очень эгоистично, но
и очень ошибочно, и им было стыдно за то, что "она, значит, все-таки его
любила"... Им, для их семейного достоинства, не хотелось, чтобы это было
так; но они не понимали, что это именно так и не было! Тетя Полли не
оплакивала в князе человека, которого бы она предпочитала всем другим людям,
- что выражает банальное требование так называемой "любви", - но она
оплакивала в нем человека-брата, которого она встретила случайно, заставила
его проделать все, что хотела, и к которому не оказала благоволения. Какие
бы доводы ей ни представляли, что она ни в чем перед ним не виновата, она
чувствовала свою вину и хотела утолить ее. Тетя сделала траур двум младшим
детям и сама надела черное платье, - отстояла на коленях заупокойную обедню,
и панихиду, и еще ряд других панихид, но утоления не было: покой к ней не
приходил. Она находила, что это все не то... И вот она - вдруг уехала
куда-то парою, в маленькой бричонке с одним кучеренком, и, возвратясь через
десять дней, сказала, что она была в Оптиной пустыни у "старца", но на
расспросы о том: что там такое? - с странною рассеянностью отвечала: "Опять
все это не то". И подаренные ей старцем маленькие книжечки она прочла раз и
более их не открывала: опять было "не то". Она послала к приходскому
священнику, чтобы тот дал ей библию. Но библии в церковном обиходе не было.
За нею послали в Орел, но и в Орле продажной библии не нашли, а достали