а о нем не
сожалела, так как она и вообще не сожалела никогда о том, что уже случилось,
а держалась того правила: "что укоротишь - того не воротишь: надо с другого
конца надшивать или надвязывать".
Впрочем, ее князь не был совсем особенно плох: в нем было что-то
"породистое", и самую "форму квартального" он носил с военным шиком. С этой
стороны он был заметен и ради того по представительности своей был отличен
начальством и употреблялся для сношений с благородными лицами города. А
потому, когда представилась надобность объявить тетушке бумагу, присланную
из московского опекунского совета, о каких-то ее опекунских делах, то по
распоряжению полицеймейстера к ней был послан с этою бумагою
квартальный-князь, и он был принят тетушкою не так, как принимали
обыкновенных квартальных. Тетушка велела позвать его к себе в зал, где она
сидела в это время в распашном пеньюаре за утренним чаем, и, посмотрев на
него, пригласила его сесть - что было тоже необычайностью для лиц его сана.
Князь сел, и пока тетушка пробежала принесенную ей бумагу и потом
потребовала себе перо и чернильницу для того, чтобы расписаться "о прочтении
оной", она успела "бросить на него взгляд ока" и сейчас же сообразила: на
что находящийся перед нею человек может быть годен и как за это дело надо
взяться.
А дело не допускало промедления.
XVII
С-в тут же получил от тетушки поручение по какому-то частному ее делу -
по поводу каких-то ее хлопот с принадлежащим ей пустопорожним местом на
берегу, где производилась погрузка хлеба на барки, - и князь исполнил данное
ему поручение охотно, быстро и с блестящим успехом.
За это он был вознагражден денежным подарком сверх меры и заслуг и
кроме того удостоился разговора, вхожего в его положение, которое тетушка
находила не соответствовавшим его родовому званию, так как князья С-вы в
самом деле принадлежали к "Рюриковичам" и были князья "не по грамоте".
С-в был не глуп и не умен, а то, что называется "человек средний", и
участие довольно именитой и весьма интересной дамы его так тронуло и
согрело, что он расчувствовался и осмелился поцеловать поданную ему на
прощанье руку. Тогда это, впрочем, было в обычае, и тетушка этим не
обиделась и даже обещала ему принять в нем участие и о нем подумать.
Князь был в восторге и провел несколько дней в размышлении: как бы
настроить ее так, чтобы она выпросила ему у губернатора место смотрителя
тюремного замка или где-нибудь городничего.
Но тетушка имела на него гораздо более важные виды: через несколько
дней она позвала его к себе и спросила, не хочет ли он "изменить свой
карьер".
Князь был готов на все и несказанно обрадовался, когда услыхал, что
тетушка желает принять его к себе управителем. Он сейчас же подал в
отставку, снял квартальницкую форму и переселился в тетушкино имение, где
приучался к хозяйству под ее непосредственным руководством и для того ездил
с ней вдвоем в кабриолете без кучера, а жил во флигеле, но потом в один
прекрасный день переведен в дом и обвенчан с хозяйкою в их деревенской
церкви, точно так же скромно, как Д* обвенчалась у себя с французом.
Бывшая Д*, не будучи нимало знакома с тантою, прислала ее поздравить
"от себя и от мужа". Это была дерзость, но тетя была умна и не обратила на
это внимания, а в вознагражден
сожалела, так как она и вообще не сожалела никогда о том, что уже случилось,
а держалась того правила: "что укоротишь - того не воротишь: надо с другого
конца надшивать или надвязывать".
Впрочем, ее князь не был совсем особенно плох: в нем было что-то
"породистое", и самую "форму квартального" он носил с военным шиком. С этой
стороны он был заметен и ради того по представительности своей был отличен
начальством и употреблялся для сношений с благородными лицами города. А
потому, когда представилась надобность объявить тетушке бумагу, присланную
из московского опекунского совета, о каких-то ее опекунских делах, то по
распоряжению полицеймейстера к ней был послан с этою бумагою
квартальный-князь, и он был принят тетушкою не так, как принимали
обыкновенных квартальных. Тетушка велела позвать его к себе в зал, где она
сидела в это время в распашном пеньюаре за утренним чаем, и, посмотрев на
него, пригласила его сесть - что было тоже необычайностью для лиц его сана.
Князь сел, и пока тетушка пробежала принесенную ей бумагу и потом
потребовала себе перо и чернильницу для того, чтобы расписаться "о прочтении
оной", она успела "бросить на него взгляд ока" и сейчас же сообразила: на
что находящийся перед нею человек может быть годен и как за это дело надо
взяться.
А дело не допускало промедления.
XVII
С-в тут же получил от тетушки поручение по какому-то частному ее делу -
по поводу каких-то ее хлопот с принадлежащим ей пустопорожним местом на
берегу, где производилась погрузка хлеба на барки, - и князь исполнил данное
ему поручение охотно, быстро и с блестящим успехом.
За это он был вознагражден денежным подарком сверх меры и заслуг и
кроме того удостоился разговора, вхожего в его положение, которое тетушка
находила не соответствовавшим его родовому званию, так как князья С-вы в
самом деле принадлежали к "Рюриковичам" и были князья "не по грамоте".
С-в был не глуп и не умен, а то, что называется "человек средний", и
участие довольно именитой и весьма интересной дамы его так тронуло и
согрело, что он расчувствовался и осмелился поцеловать поданную ему на
прощанье руку. Тогда это, впрочем, было в обычае, и тетушка этим не
обиделась и даже обещала ему принять в нем участие и о нем подумать.
Князь был в восторге и провел несколько дней в размышлении: как бы
настроить ее так, чтобы она выпросила ему у губернатора место смотрителя
тюремного замка или где-нибудь городничего.
Но тетушка имела на него гораздо более важные виды: через несколько
дней она позвала его к себе и спросила, не хочет ли он "изменить свой
карьер".
Князь был готов на все и несказанно обрадовался, когда услыхал, что
тетушка желает принять его к себе управителем. Он сейчас же подал в
отставку, снял квартальницкую форму и переселился в тетушкино имение, где
приучался к хозяйству под ее непосредственным руководством и для того ездил
с ней вдвоем в кабриолете без кучера, а жил во флигеле, но потом в один
прекрасный день переведен в дом и обвенчан с хозяйкою в их деревенской
церкви, точно так же скромно, как Д* обвенчалась у себя с французом.
Бывшая Д*, не будучи нимало знакома с тантою, прислала ее поздравить
"от себя и от мужа". Это была дерзость, но тетя была умна и не обратила на
это внимания, а в вознагражден