енку себе поставлю да коровенку куплю, - вот всего ничего у меня и
останется на овсяный кисель да на еловую домовину... За что меня и
убить-то?.. И греха взять не стоит!
Так она и съехала из Орла, от своих почтенных купцов, на деревню,
пропоила старичкам три ведерка вина, получила место для хаты, построила избу
завела коровенку и стала жить.
Старушка была хорошая, и добрая; она привечала всех и давала от своей
коровки молочка бескоровным ребятишкам, а особенно ласкала дочерей своей
племянницы, из которых одна, самая младшая, была ее любимицею.
Эту девочку старушка совсем забрала к себе жить и обещала отказать ей
по смерти своей и избу, и корову, и "все богатейство".
А сколько было того "всего богатейства", - то было не считано и "не
сметно".
Когда настал голодный год, к старушке стало приходить так много
ребятишек, что она не могла уже всем им дать молока от своей коровы.
Трем-четырем даст, а больше и нет, и самой похлебать ничего не оставалось.
Не привыкла старушка отказывать, да делать нечего - поневоле отказывает, и
бедные ребятишки отходят с пустыми плошками... А такие они все жалкие,
испитые, даже и не плачут, а только глядят жадно... Думать о них больно. И
не знает старушка, как ей быть и как между всеми молочко делить...
Но вдруг все это ее затруднение сразу покончилось: в одну из темных
зимних ночей, перед праздником, кто-то увел из сеней ее корову, и следы ее
на улице с другими такими же следами попутались, и стало негде искать
коровы.
Старуха не согласилась и явку подавать, - сказала:
- Боюся я, не поклепать бы невинного!
Говорили ей, будто коровка ее по частям разнята и солится в корчагах на
большой дороге у постоялого дворика, но старуха таки выдержала себя - не
жаловалась.
Шуняли ее и племянники, и поп при встрече ей выговаривал, что нехорошо
не заявлять, - что "кто вору потакает, тот сам если и не тать - то на ту же
стать", но старушка все отвела тем, что "бог все знает, - и она не
письменная!"
Теперь она осталась при одном киселе и не уставала киселем делиться, но
и это по тогдашней всеобщей нужде много значило, и стало это беспокоить
старушкину племянницу.
- Кормит-де она мою девочку и обещала ей отказать избу и корову, а вот
коровы уже и нетути. Того гляди то же самое выйдет и со всем ее богачеством.
Все она истравит на чужих ребят, а тогда мне с моими детями уж ничего и не
останется... Лучше бы она, старушка, сделала, если бы теперь поскорей
померла!.. Чего ей?.. ведь уж пожила! А то все будет жить да раздавать, и
раздаст все так, что после, как помрет, то и попу за похороны дать будет
нечего, еще с нею, с мертвою-то, тогда и наплачешься.
И стала племяннинька о своей тетке все больше печалиться и даже начала
говорить ей:
- Ты то вздумай-ка, баунька, что ты ведь уже стар человек...
- Стара, дитятко!
- Гляди, уж тебе еще немного на свете маяться.
- День мой - век мой, касатка.
- То-то и есть, а осталось бы, на что тебя схоронить и чем помянуть.
А старуха вдруг оказалась невозмутимо беззаботною.
- И-их-ма! - говорит, - есть про что сгадывать! Умру, так похоронят,
наверху земли валяться не оставят!
Так солдатке и не удалось унять старуху от того, чтобы она никого чужих
детей не привечала, а благодетельствовала киселем только одним ее
солда
останется на овсяный кисель да на еловую домовину... За что меня и
убить-то?.. И греха взять не стоит!
Так она и съехала из Орла, от своих почтенных купцов, на деревню,
пропоила старичкам три ведерка вина, получила место для хаты, построила избу
завела коровенку и стала жить.
Старушка была хорошая, и добрая; она привечала всех и давала от своей
коровки молочка бескоровным ребятишкам, а особенно ласкала дочерей своей
племянницы, из которых одна, самая младшая, была ее любимицею.
Эту девочку старушка совсем забрала к себе жить и обещала отказать ей
по смерти своей и избу, и корову, и "все богатейство".
А сколько было того "всего богатейства", - то было не считано и "не
сметно".
Когда настал голодный год, к старушке стало приходить так много
ребятишек, что она не могла уже всем им дать молока от своей коровы.
Трем-четырем даст, а больше и нет, и самой похлебать ничего не оставалось.
Не привыкла старушка отказывать, да делать нечего - поневоле отказывает, и
бедные ребятишки отходят с пустыми плошками... А такие они все жалкие,
испитые, даже и не плачут, а только глядят жадно... Думать о них больно. И
не знает старушка, как ей быть и как между всеми молочко делить...
Но вдруг все это ее затруднение сразу покончилось: в одну из темных
зимних ночей, перед праздником, кто-то увел из сеней ее корову, и следы ее
на улице с другими такими же следами попутались, и стало негде искать
коровы.
Старуха не согласилась и явку подавать, - сказала:
- Боюся я, не поклепать бы невинного!
Говорили ей, будто коровка ее по частям разнята и солится в корчагах на
большой дороге у постоялого дворика, но старуха таки выдержала себя - не
жаловалась.
Шуняли ее и племянники, и поп при встрече ей выговаривал, что нехорошо
не заявлять, - что "кто вору потакает, тот сам если и не тать - то на ту же
стать", но старушка все отвела тем, что "бог все знает, - и она не
письменная!"
Теперь она осталась при одном киселе и не уставала киселем делиться, но
и это по тогдашней всеобщей нужде много значило, и стало это беспокоить
старушкину племянницу.
- Кормит-де она мою девочку и обещала ей отказать избу и корову, а вот
коровы уже и нетути. Того гляди то же самое выйдет и со всем ее богачеством.
Все она истравит на чужих ребят, а тогда мне с моими детями уж ничего и не
останется... Лучше бы она, старушка, сделала, если бы теперь поскорей
померла!.. Чего ей?.. ведь уж пожила! А то все будет жить да раздавать, и
раздаст все так, что после, как помрет, то и попу за похороны дать будет
нечего, еще с нею, с мертвою-то, тогда и наплачешься.
И стала племяннинька о своей тетке все больше печалиться и даже начала
говорить ей:
- Ты то вздумай-ка, баунька, что ты ведь уже стар человек...
- Стара, дитятко!
- Гляди, уж тебе еще немного на свете маяться.
- День мой - век мой, касатка.
- То-то и есть, а осталось бы, на что тебя схоронить и чем помянуть.
А старуха вдруг оказалась невозмутимо беззаботною.
- И-их-ма! - говорит, - есть про что сгадывать! Умру, так похоронят,
наверху земли валяться не оставят!
Так солдатке и не удалось унять старуху от того, чтобы она никого чужих
детей не привечала, а благодетельствовала киселем только одним ее
солда