убитого животного, для этого нужно известное уменье,
которого у девочек не было, и притом они сделали упущение, дав трупу барашка
закоченеть, после чего освежевать его стало еще труднее. А потому они все
перепортили и бросили, а откромсали кое-как, вместе со шкурою, одну ляжку и
принялись ее печь без всякой приправы и в той же самой печи, где теперь
сожигался убитый мальчик.
Мальчик горел, запихнутый в печь подальше, а баранья ляжка пеклась в
той же печи, только поближе к устью, и у загнетки стояла робкая
девочка-хозяйка, подбивая к огню хворост, а озорная гостья убирала хату, то
есть засыпала сором и золою кровь, пролитую на земляной пол, и металась, не
зная, куда сбыть с глаз долой выпущенную из барана утробу.
В конце она решила закопать ее под лавкою и принялась за это дело.
Простота всех побуждений и приемов этого двойного и прогрессивно
восходившего преступления двух малолетних была изумительна! Обе девочки
убивали и прятали следы своего преступления чисто по-детски - точно будто
играючи... И пока на дворе был свет, они чувствовали себя бодро; но когда
короткий зимний день померкнул, на них тотчас же напал страх и они стали
соображать, что печку пора бы закрыть и избу "укутать", но этого нельзя было
сделать, потому что мальчик еще далеко не сгорел, и казалось, что он будто
даже и не горит, а словно он еще жив и в пылавшем хворосте "ежится". Девочки
старались избавиться от него как можно скорее и спешили набивать в печь
нового топлива, и не заметили, как сожгли весь бывший у них запас хвороста,
и печь угрожала потухнуть; а между тем в доме, где пропали баранчик и
мальчик, к ночи хватились того и другого и начали их искать по дворам,
причем искавшие пришли и в избу, где были девчонки, и преступление их было
открыто: убитого мальчика отыскали "по гари", то есть по пригорелому запаху
из печи.
Барашек был еще цел под лавкою, а в печи под пеплом нашли обгорелое
туловище ребенка, от которого даже не отпали ни голова, ни оконечности.
Девочки во всем признались и были отправлены в острог, а из того, что они
сделали, посредством пересказа из уст в уста, составилась та басня, которую
принес к нам в деревню исцеленный Ефимка.
XI
Другой из рассказов Ефимки о том, будто "внучки живую бабку съели",
имел в основе своей иное, трогательное происшествие: в вольном селе Мотылях
доживала век одинокая старушка, которая много лет провела в господских и
купеческих домах, в нянюшках, и "нажила капитал" - целую тысячу рублей
(ассигнациями, то есть на нынешние деньги около 280 руб.).
Под старость ей стало тяжело нянчить хозяйских детей, и она захотела
уйти "на покой", для чего и решила уехать из города в то село, откуда была
родом и где у нее оставались еще какие-то родственники.
Опытные люди отговаривали ее от этого: они представляли ей давно
известную опасность, - что тем, кто жизнь прожил в городе, в старых летах
возвращаться в село небезопасно. Про такого человека сейчас прославят, что
он богач или она "богатея", и тогда того и гляди, что кто-нибудь из родных
"соскучится дожидаться" и "приспешит смерти"; но старуху предупреждали
напрасно - она этого дельного предостережения не послушалась.
- Легкое ли дело, что у меня за богатство! - рассуждала она. - Местечко
у мира выпрошу, сколько-нибудь денег на вино для старичков испою, а потом -
изб
которого у девочек не было, и притом они сделали упущение, дав трупу барашка
закоченеть, после чего освежевать его стало еще труднее. А потому они все
перепортили и бросили, а откромсали кое-как, вместе со шкурою, одну ляжку и
принялись ее печь без всякой приправы и в той же самой печи, где теперь
сожигался убитый мальчик.
Мальчик горел, запихнутый в печь подальше, а баранья ляжка пеклась в
той же печи, только поближе к устью, и у загнетки стояла робкая
девочка-хозяйка, подбивая к огню хворост, а озорная гостья убирала хату, то
есть засыпала сором и золою кровь, пролитую на земляной пол, и металась, не
зная, куда сбыть с глаз долой выпущенную из барана утробу.
В конце она решила закопать ее под лавкою и принялась за это дело.
Простота всех побуждений и приемов этого двойного и прогрессивно
восходившего преступления двух малолетних была изумительна! Обе девочки
убивали и прятали следы своего преступления чисто по-детски - точно будто
играючи... И пока на дворе был свет, они чувствовали себя бодро; но когда
короткий зимний день померкнул, на них тотчас же напал страх и они стали
соображать, что печку пора бы закрыть и избу "укутать", но этого нельзя было
сделать, потому что мальчик еще далеко не сгорел, и казалось, что он будто
даже и не горит, а словно он еще жив и в пылавшем хворосте "ежится". Девочки
старались избавиться от него как можно скорее и спешили набивать в печь
нового топлива, и не заметили, как сожгли весь бывший у них запас хвороста,
и печь угрожала потухнуть; а между тем в доме, где пропали баранчик и
мальчик, к ночи хватились того и другого и начали их искать по дворам,
причем искавшие пришли и в избу, где были девчонки, и преступление их было
открыто: убитого мальчика отыскали "по гари", то есть по пригорелому запаху
из печи.
Барашек был еще цел под лавкою, а в печи под пеплом нашли обгорелое
туловище ребенка, от которого даже не отпали ни голова, ни оконечности.
Девочки во всем признались и были отправлены в острог, а из того, что они
сделали, посредством пересказа из уст в уста, составилась та басня, которую
принес к нам в деревню исцеленный Ефимка.
XI
Другой из рассказов Ефимки о том, будто "внучки живую бабку съели",
имел в основе своей иное, трогательное происшествие: в вольном селе Мотылях
доживала век одинокая старушка, которая много лет провела в господских и
купеческих домах, в нянюшках, и "нажила капитал" - целую тысячу рублей
(ассигнациями, то есть на нынешние деньги около 280 руб.).
Под старость ей стало тяжело нянчить хозяйских детей, и она захотела
уйти "на покой", для чего и решила уехать из города в то село, откуда была
родом и где у нее оставались еще какие-то родственники.
Опытные люди отговаривали ее от этого: они представляли ей давно
известную опасность, - что тем, кто жизнь прожил в городе, в старых летах
возвращаться в село небезопасно. Про такого человека сейчас прославят, что
он богач или она "богатея", и тогда того и гляди, что кто-нибудь из родных
"соскучится дожидаться" и "приспешит смерти"; но старуху предупреждали
напрасно - она этого дельного предостережения не послушалась.
- Легкое ли дело, что у меня за богатство! - рассуждала она. - Местечко
у мира выпрошу, сколько-нибудь денег на вино для старичков испою, а потом -
изб