ядя на томление умиравших от голода четырех
детей, да и говорит им с вечера в потемочках (огня в деревнях тогда многие
по бедности "не светили"):
- Спите, детки мои, голубяточки, и если вы спать будете, то я вам
завтра сварю убоинки.
Старшая из детей этой бабы уже понимала нужду своего бедного житья и
говорит:
- Где же ты, мамка, возьмешь нам убоинки? А мать отвечает:
- Это не ваше дело: вы уже только засните, а я побегу либо у
кого-нибудь выпрошу, либо впотьмах у волка вырву.
Девочка и раздумалась о том, как мать будет впотьмах у волка из зубов
мясо вырывать, и говорит: - Страшно, мамушка! А баба отвечает:
- Ничего ие страшно: спите! Вот как вы не спите да голосите, так мне
это гораздо страшнее! А было это как раз в сочельник.
Дети же у бабы были погодочки - все мал мала меньше: старшей девочке
исполнилось только пять лет, а остальные все меньше, и самый младший
мальчишка был у нее у грудей. Этот уж едва жил - так он извелся" тянувши
напрасно иссохшую материну грудь, в которой от голода совсем и молока не
было. Очевидно, что грудной ребенок неминуемо должен был скоро умереть
голодного смертью, и вот на него-то мать и возымела ужасное намерение, о
котором я передам так, как о нем рассказывали в самом народе. Как только
баба обманом угомонила детей и ее старшие ребятишки уснули с голодным
брюхом, она взяла своего грудного мальчика, дрожавшего в ветошках, положила
его к себе на колени и дала ему в ротик грудь, а возле себя положила на стол
хлебный ножик. Изнуренный ребенок, несмотря на свою усталость, взялся за
грудь, но как молока в груди не было, то он только защелкал губенками и
сейчас же опять оторвался и запищал... Тогда мать пощекотала у него пальцем
под шейкой, чтобы он поднял головку, а другою рукою взяла нож и перерезала
ему горло.
Убив дитя, она будто сейчас же положила его в ночвы, а потом разняла на
части, посовала в горшок и поставила в печку, чтобы мясо сварилось, а
"утробку" на загнетке в золе сожгла, и ночвы и стол вымыла, и тогда побудила
старшую девочку и сказала ей:
- Вот тут, в печи, стоит горшок - варится... В нем, гляди, для вас
полно убоины... достаньте его и все мясушко съешьте, ничего не оставляйте.
Слышишь ли?
Девочка говорит:
- Мамушка родная! ты зачем же одна в кусочки пойдешь, когда у нас
убоинка варена! Съешь убоинки! Но мать только побледнела и руками замахала:
- Нет, - говорит, - я не хочу - вы одни ешьте! - и с этим толкнула
дверь ногой и ушла.
А девочка сейчас же высунула емками горшок из печи, перебудила - своих
младших, - сели за стол и начали есть.
И всего своего братца они съели бы без остаточка, но только кому-то из
них к концу стола попалась нераскинувшаяся в кипятке ручка или ножка
ребенка, и они по этой ножке или ручке узнали, что едят "человечину"...
Тут они бросились бежать вон из избы, но только что отворили дверь, как
смотрят - мать их в сенцах висит удавившись, подцепив веревку за решетину в
снятой крыше.
В другом же селе вышло будто дело еще страшнее: там будто бы "внучки
съели свою бабушку".
Обе эти новости принес в деревню и рассказывал всем на удивленье и на
страх сухорукий Ефим, у которого было особенное, очень приятное положение.
Его называли "прощенник", потому что он когда-то, еще при прежних господах,
сделал очень большой гре
детей, да и говорит им с вечера в потемочках (огня в деревнях тогда многие
по бедности "не светили"):
- Спите, детки мои, голубяточки, и если вы спать будете, то я вам
завтра сварю убоинки.
Старшая из детей этой бабы уже понимала нужду своего бедного житья и
говорит:
- Где же ты, мамка, возьмешь нам убоинки? А мать отвечает:
- Это не ваше дело: вы уже только засните, а я побегу либо у
кого-нибудь выпрошу, либо впотьмах у волка вырву.
Девочка и раздумалась о том, как мать будет впотьмах у волка из зубов
мясо вырывать, и говорит: - Страшно, мамушка! А баба отвечает:
- Ничего ие страшно: спите! Вот как вы не спите да голосите, так мне
это гораздо страшнее! А было это как раз в сочельник.
Дети же у бабы были погодочки - все мал мала меньше: старшей девочке
исполнилось только пять лет, а остальные все меньше, и самый младший
мальчишка был у нее у грудей. Этот уж едва жил - так он извелся" тянувши
напрасно иссохшую материну грудь, в которой от голода совсем и молока не
было. Очевидно, что грудной ребенок неминуемо должен был скоро умереть
голодного смертью, и вот на него-то мать и возымела ужасное намерение, о
котором я передам так, как о нем рассказывали в самом народе. Как только
баба обманом угомонила детей и ее старшие ребятишки уснули с голодным
брюхом, она взяла своего грудного мальчика, дрожавшего в ветошках, положила
его к себе на колени и дала ему в ротик грудь, а возле себя положила на стол
хлебный ножик. Изнуренный ребенок, несмотря на свою усталость, взялся за
грудь, но как молока в груди не было, то он только защелкал губенками и
сейчас же опять оторвался и запищал... Тогда мать пощекотала у него пальцем
под шейкой, чтобы он поднял головку, а другою рукою взяла нож и перерезала
ему горло.
Убив дитя, она будто сейчас же положила его в ночвы, а потом разняла на
части, посовала в горшок и поставила в печку, чтобы мясо сварилось, а
"утробку" на загнетке в золе сожгла, и ночвы и стол вымыла, и тогда побудила
старшую девочку и сказала ей:
- Вот тут, в печи, стоит горшок - варится... В нем, гляди, для вас
полно убоины... достаньте его и все мясушко съешьте, ничего не оставляйте.
Слышишь ли?
Девочка говорит:
- Мамушка родная! ты зачем же одна в кусочки пойдешь, когда у нас
убоинка варена! Съешь убоинки! Но мать только побледнела и руками замахала:
- Нет, - говорит, - я не хочу - вы одни ешьте! - и с этим толкнула
дверь ногой и ушла.
А девочка сейчас же высунула емками горшок из печи, перебудила - своих
младших, - сели за стол и начали есть.
И всего своего братца они съели бы без остаточка, но только кому-то из
них к концу стола попалась нераскинувшаяся в кипятке ручка или ножка
ребенка, и они по этой ножке или ручке узнали, что едят "человечину"...
Тут они бросились бежать вон из избы, но только что отворили дверь, как
смотрят - мать их в сенцах висит удавившись, подцепив веревку за решетину в
снятой крыше.
В другом же селе вышло будто дело еще страшнее: там будто бы "внучки
съели свою бабушку".
Обе эти новости принес в деревню и рассказывал всем на удивленье и на
страх сухорукий Ефим, у которого было особенное, очень приятное положение.
Его называли "прощенник", потому что он когда-то, еще при прежних господах,
сделал очень большой гре