комическим" Щербина, составитель
весьма хорошей, если не самой лучшей книги для русского народа, стало быть
человек способный более, чем чужеземец, проникать, в то, что совершалось в
нашей жизни. Покойный Щербина написал:
Когда был в моде трубочист,
А генералы гнули выю;
Когда стремился гимназист
Преобразовывать Россию;
Когда, чуть выскочив из школ,
В судах мальчишки заседали;
Когда фразистый произвол
"Либерализмом" величали;
Когда мог Ольхин быть судьей,
Черняев же от дел отставлен;
Катков преследуем судьбой,
А Писарев зело прославлен;
Когда стал чином генерал
Служебный якобинец Стасов
И Муравьева воспевал
Наш красный филантроп Некрасов, -
Тогда в бездействии влачил
Я жизни незаметной бремя
И счастлив, что незнаем был
В сие комическое время!
Он был счастлив тем, что стушевался и спрятался в "сие комическое
время".
Чем он обстоятельнее Артура Бенни и много ли его солиднее относился ко
своему времени?
Но возвращаемся к герою нашего рассказа.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
Бенни порою доходил то до нервных слез, то до отчаяния, то до не
оставлявших его столбняков, из которых два были особенно продолжительны и
страшны. Он видел, что был кругом обманут, одурачен, разбит, оклеветан,
смещен в разряд мальчишек, обобран и брошен в запомет.
Ради насущного хлеба он бросался искать работы повсюду и тут-то он
увидал, что именно было самого существенного в распространенной на его счет
гнусной клевете, что он будто бы агент тайной полиции и шпион. В либеральные
или либерально-фразерские издания он, разумеется, уже и не покушался идти
искать работы; но и из тихоструйных петербургских газет ни одна не давала
ему надежды пристроиться. Он обратился к журналам. Первую свою работу (это
была очень интересная компиляция) он передал, через одного из своих
знакомых, покойному редактору "Отечественных записок" С. С. Дудышкину. Но
покойный Дудышкин, при всем его презрении к кружкам, из которых шли толки о
шпионстве Бенни, однако же усомнился принять его и вежливо уклонился от
помещения его работы. Отказ этот был сделан Бенни в самой деликатной форме,
под обыкновенным редакционным предлогом; но до Бенни дошло, что Дудышкин
сторонился от него по тем толкам, которые о нем были распущены
бесцеремонными празднословами, и это для него было очень тяжелым ударом.
Гораздо более терпимости и великодушия оказали Бенни в редакциях "Эпохи" и
"Библиотеки для чтения". Некогда сам много вытерпевший, Ф. М. Достоевский
принял компиляцию Бенни и заплатил за нее, а П. Д. Боборыкин даже предложил
ему постоянные переводы в "Библиотеке". В сотрудниках того и другого журнала
Бенни тоже встретил и мягкость и доверие и сам обнаруживал теплые тяготения
к Н. Н. Страхову и Н. Н. Воскобойникову. В "Библиотеке для чтения" всеми
силами хотели поддержать Бенни, но все это для него уже было поздно; он был
уже истерзан и глядел не жильцом на этом свете. Два последние года он жил в
каком-то отупении: обидные подозрения его мучили и беспрестанно напоминали
ему о глупо прожитом времени; силы его оставили; у него явилась ко всему
глубокая апатия, которой не рассеивала и его привязанность к любимой им
русской девушке, да и эта полная глубокого и трагического значения для Бенни
любовь его также его не осчастливила.
весьма хорошей, если не самой лучшей книги для русского народа, стало быть
человек способный более, чем чужеземец, проникать, в то, что совершалось в
нашей жизни. Покойный Щербина написал:
Когда был в моде трубочист,
А генералы гнули выю;
Когда стремился гимназист
Преобразовывать Россию;
Когда, чуть выскочив из школ,
В судах мальчишки заседали;
Когда фразистый произвол
"Либерализмом" величали;
Когда мог Ольхин быть судьей,
Черняев же от дел отставлен;
Катков преследуем судьбой,
А Писарев зело прославлен;
Когда стал чином генерал
Служебный якобинец Стасов
И Муравьева воспевал
Наш красный филантроп Некрасов, -
Тогда в бездействии влачил
Я жизни незаметной бремя
И счастлив, что незнаем был
В сие комическое время!
Он был счастлив тем, что стушевался и спрятался в "сие комическое
время".
Чем он обстоятельнее Артура Бенни и много ли его солиднее относился ко
своему времени?
Но возвращаемся к герою нашего рассказа.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
Бенни порою доходил то до нервных слез, то до отчаяния, то до не
оставлявших его столбняков, из которых два были особенно продолжительны и
страшны. Он видел, что был кругом обманут, одурачен, разбит, оклеветан,
смещен в разряд мальчишек, обобран и брошен в запомет.
Ради насущного хлеба он бросался искать работы повсюду и тут-то он
увидал, что именно было самого существенного в распространенной на его счет
гнусной клевете, что он будто бы агент тайной полиции и шпион. В либеральные
или либерально-фразерские издания он, разумеется, уже и не покушался идти
искать работы; но и из тихоструйных петербургских газет ни одна не давала
ему надежды пристроиться. Он обратился к журналам. Первую свою работу (это
была очень интересная компиляция) он передал, через одного из своих
знакомых, покойному редактору "Отечественных записок" С. С. Дудышкину. Но
покойный Дудышкин, при всем его презрении к кружкам, из которых шли толки о
шпионстве Бенни, однако же усомнился принять его и вежливо уклонился от
помещения его работы. Отказ этот был сделан Бенни в самой деликатной форме,
под обыкновенным редакционным предлогом; но до Бенни дошло, что Дудышкин
сторонился от него по тем толкам, которые о нем были распущены
бесцеремонными празднословами, и это для него было очень тяжелым ударом.
Гораздо более терпимости и великодушия оказали Бенни в редакциях "Эпохи" и
"Библиотеки для чтения". Некогда сам много вытерпевший, Ф. М. Достоевский
принял компиляцию Бенни и заплатил за нее, а П. Д. Боборыкин даже предложил
ему постоянные переводы в "Библиотеке". В сотрудниках того и другого журнала
Бенни тоже встретил и мягкость и доверие и сам обнаруживал теплые тяготения
к Н. Н. Страхову и Н. Н. Воскобойникову. В "Библиотеке для чтения" всеми
силами хотели поддержать Бенни, но все это для него уже было поздно; он был
уже истерзан и глядел не жильцом на этом свете. Два последние года он жил в
каком-то отупении: обидные подозрения его мучили и беспрестанно напоминали
ему о глупо прожитом времени; силы его оставили; у него явилась ко всему
глубокая апатия, которой не рассеивала и его привязанность к любимой им
русской девушке, да и эта полная глубокого и трагического значения для Бенни
любовь его также его не осчастливила.